Старик шёл по коридору со стаканом чая, придерживал его качающийся в подстаканнике. "Теперь не делают таких стаканов, как раньше. Нет, не делают. Подстаканник есть, а стакана нет. Эх, жизнь пошла".
Старик шёл по коридору со стаканом чая, придерживал его качающийся в подстаканнике. "Теперь не делают таких стаканов, как раньше. Нет, не делают. Подстаканник есть, а стакана нет. Эх, жизнь пошла".
Длинный коридор коммунальной квартиры тянулся в темноту. Лампа возле его двери давно перегорела. "Конечно, её никто мне не заменит. Надо собираться в магазин. А это лестница. Две. Нет, даже три. Кто нынче вспомнит, что ступеньки тоже растут. Они с каждым годом всё круче, вырастают прямо под ногами. Нет, отвратительные нынче пошли ступеньки. То ли дело раньше. Их было в два раза меньше".
Он вошёл в свою комнату. Вещи громоздились вокруг горами. Ящики, шкафы, диван на шкафу. Стол. На столе четыре узла не помню с чем, от ящика стола смердит. Наверное, сдохла крыса, но не добраться туда никак. Пусть себе покоится с миром тварь. Он её знал. Она приходила к нему к ужину. Сидела напротив, скрестив лапы на животе, поднималась и вынюхивала, что он ест. Получала кусок и уходила. Он давно её уже не видел.
Старик лёг на ветхий, продавленный диван. Из шкафа по левой стене вышел он сам, молодой. Старик с тоской впился глазами в это лицо, самоуверенное и родное. Парень присел на табуретку и прикурил, разогнал дым рукой. Положил ногу на ногу, качнул ногой в туфле на толстой платформе. Тряхнул длинной чёрной гривой.
- А я в прошлый раз дверь не смог открыть, - сказал старик, рассмеявшись заискивающе. - Думал, что сломалась штуковина. Это я, Володя, на свалке, что за городом, у завода нашёл. Стоит себе шкаф. Ну, думаю, в хозяйстве пригодится. Насилу выкопал, в землю гад врос. Еле до дома доставил, пришлось трёшник Сергеичу отдать. Чего ты как битник вырядился-то? В нашей семье гусары были, офицеры. А ты... иэээх.
- Я припёр дверь-то, Владимир Алексеевич, с той стороны, - парень усмехнулся, - а то зачастил ты. Я прямо в депрессию впал. Ну, как ты думаешь, себя, девяностолетнего, каково каждый день перед собой видеть?
- Ишь ты, припёр. Я, может, в детство впасть желаю безвозвратно, а ты, значит, припёр.
- Ты в детство впадёшь, а мне что делать, подумал?
- А чего мне про тебя думать? Сам о себе думай, Володя. Мне бы вот лампу. Спроси у Катеньки. У неё всегда в запасе были. А мне идти невмоготу.
- Спрошу, отчего не спросить. Ну, бывай, Владимир Алексеевич. Повидались.
- Бывай, Володя. Даже чаю старику не принёс в гостинец, порадовать. Недалеко здесь. Совсем ты меня не любишь.
- Сам ты себя не любишь.
Парень вошёл в шкаф и закрыл за собой дверь.
Старик скрестил руки на груди. Улыбнулся девушке, смотревшей на него с тусклого рисунка. Старик сказал, привычно обращаясь к портрету:
- Приревновал Володька, Катенька. Как есть приревновал. Разве ж мог я спокойно смотреть, как вы в спаленку с ним уходите. Потом он тебе что-то шепчет, ты, слышу, улыбаешься. Ему улыбаешься. А то ведь я, я, Катенька. Увидел он как-то, как я на тебя смотрю. Вот и припёр дверь за мной. Как я за эти годы стосковался. Я скучал, ну, зачем ты к Протасову, хомяку этому, ушла от меня. Всё тебе комнатка наша не нравилась. Комнатка, как комнатка. Ну, а теперь-то я и сам не хочу. Зачем мне тебя старухой видеть. Это как лестницы старые. Видеть их не могу. Не взобраться, не спуститься. И щербатые, тоска одна.
Старик закрыл глаза. Вздрогнул нехорошо, вскинулся с хрипом и застонал. За грудь схватился. Застучал быстро-быстро кулаком в стенку.
- Синусоида Арнольдовна... Зинаида... - захрипел, - Зинка, помираю я, однако... Зинка...
Его тускнеющие глаза уставились на дверь. "Худющая как галка... чёрная как палка... Зиночка... только приди... всё прощу", - выл он безгласно.
Зинаида вошла, кутаясь в пуховую шаль, посмотрела на соседа поверх очков в роговой оправе. Глаза её тревожно метнулись по его беспомощной фигуре, растопырившейся нелепо на диване, по руке, прижатой к сердцу. Соседка быстро развернулась и вышла, тут же раздался её изумительно поставленный учительский ор на всю коммунальную квартиру:
- А я вам говорю, инфаркт обширный, сударыня. Молоды вы ещё мне замечания о тоне делать. Пульса нет. Посинел. Вы у меня под суд пойдёте, если больной преставится. Засекаю время. Прошлый раз три часа ждали скорую. А? Мы-то дождались, бабуля вот не дождалась. Какая-какая, к которой вы ехали, курица вы этакая, совсем нечем вам думать, бедная вы моя, соболезную, два плюс два сложить не можете...
Катя потянулась и проснулась. Солнце рассыпало блики по комнате, по лицу Володи. Катя улыбнулась и отвела пальцем длинную чёлку. "Хиппи. Владимира Алексеевича на тебя нет".
Володя проснулся. Погладил Катю по плечу, ткнулся сонно губами в шею, в ухо. Она тихо засмеялась.
