Глаза ребёнка полностью

— На самом деле он ни с кем не был по-настоящему близок. Просто я был его сыном, и мне это давалось сложнее. Но с двенадцати лет я учился в частном пансионе, где у детей развивается своеобразная толстокожесть: старался смотреть на родителей как на двух проживавших в Сан-Франциско субъектов, с которыми меня мало что связывало, пока они не стали достоянием скорее моего прошлого, чем настоящего.

— Когда они погибли в той автокатастрофе, каково тебе было? — спросил Карло.

— Я чувствовал злость. Смерть сыграла с ними злую шутку — вернее, это можно было бы назвать шуткой, если бы моей матери не пришлось несколько дней страшно мучиться, прежде чем смерть забрала ее. — В голосе Паже звучала горькая ирония. — Отец был пьян как сапожник. Он вдруг обнаружил, что у матери есть любовник, и в ярости вытащил ее с какой-то вечеринки. Если бы он не пил с такой регулярностью, он бы уже давным-давно заметил любовные похождения — десятью годами раньше, когда о них узнал я и попросил, чтобы меня отправили в пансион. И если бы мать так не пила, то никогда бы не осталась с ним, а в данном случае — ни за что не села бы с ним в машину.

— Как ты об этом узнал?

— Об аварии? Мне рассказала тетушка. Она не хотела, чтобы из меня получился очередной алкоголик, — холодно проговорил Паже. — Не будь она вздорной и глупой бабешкой, она бы поняла, что в чем-в чем, а в этом я никогда не буду похож на своих родителей. Я мог стать каким угодно — эмоционально отстраненным, замкнутым, отвергающим всякую душевную близость, — только не пьяницей. — Паже внезапно смешался и снова пожал плечами. — Прости. Вообще я редко вспоминаю про них. Однако проблема отцов и детей довольно живуча.

Карло заглянул ему в глаза.

— Знаешь, ты хороший отец. Самый лучший в мире.

Паже был тронут до глубины души.

— Это потому, что ты был самым важным событием в моей жизни. Я рискую показаться сентиментальным, но судьба подарила мне замечательного сына; заботясь о тебе, я мог отвлечься от тяжелых мыслей. Ты отплатил мне тысячекратно…

Паже внезапно замолчал, эта мысль показалась ему настолько верной, что он почувствовал, как у него перехватило дыхание. Он говорил Терри, что хочет иметь семью. Но Карло и был его семьей, семьей, о которой любой мужчина мог бы только мечтать, а теперь получалось, что он бросает свою семью.

Ему захотелось стиснуть Карло в объятиях.

— Пап, тебе нехорошо?

На столе сына зазвонил телефон. Карло с тревогой посмотрел на отца.

— Все хорошо, Карло. Ответь, пожалуйста.

Мальчик нехотя поднял трубку. Выслушав, он протянул трубку отцу.

— Твой адвокат, — равнодушным тоном бросил он.

Паже прикрыл микрофон ладонью и произнес:

— Тэд Уилльямс. С него-то все и началось. Если не собираешься произвести впечатление, написав, что хочешь быть Луи Пастером, попробуй Тэда Уилльямса. В тысяча девятьсот сорок первом году он выбил четыреста шесть.

Карло вымученно улыбнулся.

— Четыреста шесть, — повторил он. — Учитывая уровень инфляции это семь миллионов за сезон.

Паже добродушно рассмеялся, желая растянуть это мгновение, напоминавшее о прежней, спокойной жизни, затем — уже в трубку — сказал:

— Тэд Уилльямс всегда мечтал только о победе. Верно, Кэролайн?

— Мой отец, — сухо проронила она, — жил и умер с Тэдом Уилльямсом в душе. «Рэд Сокс» разбили его сердце.

Эта скудная биографическая справка прозвучала как-то к месту; Паже подумал, как, в сущности, мало он знает о Кэролайн Мастерс.

— Что-нибудь случилось? — спросил он.

— Я говорила с Бруксом. У него к нам предложение.

Паже как ни в чем не бывало вышел в коридор. Карло сидел тихо, делая вид, что не слушает.

— Что за предложение? — буркнул Крис.

Мастерс вкратце изложила его суть и заключила:

— Выбор такой. Либо сознаться в убийстве по внезапно возникшему умыслу, если не удастся опровергнуть показаний миссис Келлер, либо отвергнуть сделку и добиваться оправдательного приговора. Если мы остановимся на втором, то нам предстоит решить, стоит ли впутывать имена Брукса и Коулта, а также стоит ли представить это дело как политическую вендетту. Здесь мы рискуем: у присяжных может сложиться впечатление, что Рики действительно был для тебя сущим наваждением. Первое же означает снижение срока. Если никаких новых улик против тебя они не найдут, то даже в случае обвинительного приговора ты выйдешь на свободу лет через восемь максимум. — Голос ее звучал бесстрастно. — Иначе говоря, тебе не придется умереть в тюрьме. По крайней мере, если будешь осторожен.

— О каких новых уликах говорит Брукс? — тихо спросил Паже.

— Не имею ни малейшего представления.

Паже на минуту задумался.

— Меня беспокоит эта его уловка насчет «новых улик». Как полагаешь, сможешь ли ты заставить его выбросить это из головы? Для него это будет удобным предлогом, чтобы остаться в тени.

На том конце провода повисло молчание; Паже живо представил, как Кэролайн, сидя в своем офисе, мучительно соображает, почему он спросил об этом.