— Дон Атилио, — со вздохом говорил Хуан, — Поймите меня и вы. Мне тут долго нет возможности оставаться. А отпустив вас — и подавно. А я ещё не получил выкупа за сеньориту. Это ведь главное. И дел здесь много, которые требуют решения. А верить вашим идальго на слово у меня, право же, нет ни какого резона.
— Сеньор, я больше не выдержу! Умоляю, позвольте хоть избавиться от цепи! Даю слово, что не сделаю попытки убежать! Да и куда я могу убежать, когда до сих пор не знаю, где нахожусь. И сил у меня больше нет для такого предприятия! Умоляю вас, сеньор!
— Хорошо, дон Атилио. Я согласен освободить вас от цепи, но ни от всего другого. И с пищей будет лучше, но вы не должны делать попыток бежать.
— Клянусь всеми святыми и родными мне, сеньор! Я не нарушу своего слова!
В пещере теперь томились два надсмотрщика и негр Фидель. С последним обращались хуже всего. Но и с надсмотрщиками не намного лучше. Их почти не кормили, часто избивали и цепь не снимали ни на минуту. Они так и ходили, работали с этой тяжестью, придерживая руками, мучаясь от натёртостей.
Хуан частенько возвращался мыслями к Габриэле. Они иногда встречались, подолгу разговаривали, перебирали свои поминания. И изредка их обоих охватывал пожар бурной страсти. Они отдавались этому чувству с остервенением, с жестокостью, после чего расходились, словно ненавидя друг друга. Это было что-то странное, непонятное им обоим.
— Габриэла, — как-то сказал Хуан, — ты ведь не думаешь, что это любовь?
Она вскинула на него глаза. В них светились противоречивые чувства.
— Ты прав, Хуан. Это что-то такое, что понять я никак не могу. Я больше ненавижу тебя, чем отношусь к тебе по-доброму. Но что-то влечёт меня к тебе, и это только страсть, ничего больше! Но откуда она берётся? Боже!
— Нам лучше больше не поддаваться нашему чувству, Габи. Это ни к чему не приведёт хорошему. Ты согласна?
— Сейчас да, Хуан! Но будет ли так всегда?
— Давай попробуем, Габриэла. Хоть несколько дней!
— Скоро должно решиться с выкупом, Хуан! Что будет потом?
— Расставание, Габи. Что ж ещё? Разве будет возможность для продолжения наших встреч? Так будет лучше.
— Когда отец с братом готовы выплатить выкуп? — жёстко спросила девушка, не глядя на юношу.
— Я тороплю их, но сама понимаешь, что столько денег трудно собрать сразу, и дорога сюда достаточно длительная. Я хотел бы сам побыстрее всё закончить и исчезнуть с острова. Тут будет слишком опасно для меня.
— Я могла бы посодействовать тебе в этом, — несмело ответила Габриэла.
Хуан с удивлением посмотрел на девушку.
— Что ты хочешь этим сказать, Габи? Ты что задумала?
— Тут дело слишком щекотливое и трудное, Хуан. Я беременна.
— Этого надо было ожидать, — обескураженно ответил Хуан.
— Да, Хуан. Но дело в том, что это не твой ребёнок.
— Не мой? А чей же тогда?
— Это худшее, что могло произойти, Хуан. Это от того мерзкого мулата!
Хуан вспомнил, что негласно сам дал добро на насилие, и теперь вспомнил, что тот хвастал связью с сеньоритой. Острое чувство ревности и злости вдруг бросилось в лицо. Захотелось ударить Габриэлу, обругать, истерзать, уничтожить.
Но он сидел молча, не в силах справиться с навалившимися чувствами.
— Этого я не ожидал, сеньорита. И что теперь?
— Сама не знаю. Наверное, необходимо исчезнуть, когда скрывать живот будет больше невозможно. Но как это сделать?
— Понимаю, сеньорита! Действительно, положение для тебя ужасное. Тут ничего не поможет, разве что обратиться к знахарке по этим делам.
— Когда я вспоминаю об этом, я так ненавижу будущего ребёнка, что часто боюсь что-нибудь сделать с собой, Хуан!
— Придётся тебе хорошенько всё обдумать, пока есть ещё время. Иначе у тебя будет много неприятностей и судьба твоя окажется незавидной. Испанке не простят чёрного ребёнка.
Габриэла вздохнула и долго молча переживала разговор. Хуан с жалостью посматривал на неё. Никаких больше чувств он к ней не испытывал. И был рад повороту такому. Надеялся, что набеги страсти больше не будут в нём бушевать.
Прошло три дня. Вернулся Лало из последнего свидания с семьёй дона Рожерио. Хуан сообщил сеньорите последние новости.
— Значит, недели через три можно будет вернуться в усадьбу? — проговорила Габриэла без особого энтузиазма. — Хорошо! Наконец-то окончится моё заточение, — и она вскинула глаза на Хуана.
— Только не это, Габриэла! — Тут же воскликнул Хуан, углядев в глазах и лице характерный блеск желания.
Но было поздно. Волна страсти нахлынула на него. Они молча бросились в объятия друг другу и ураган захватил их, завертел в жутком вихре страстных конвульсии. И опять они были на вершине блаженства, на вершине наслаждения, сменившихся чуть ли не ненавистью.
— Ты сумасшедшая, Габи! — зло проговорил Хуан, отвернулся, чувствуя неприязнь и отчуждение.
— Можно подумать, что ты иной! Мы оба сумасшедшие и остановиться уже вряд ли сможем.
— И что же дальше? Я надеялся, что всё прошло, но вот… опять… Боже!
