– Не знаю, Кристин, я уже ни в чём не уверен. Но, скорее всего, нет. Тут что-то другое.
– Что?
– Не знаю! – Максим ответил с неожиданным раздражением и отпустил руку Кристины.
Она отстранилась от него и теперь шла чуть в отдалении, а руки поторопилась спрятать в карманах кардигана.
– Прости.
– Мы сейчас оба на взводе. И ты так и не сказал, синяк-то у меня большой? Я только в такси увидела. А зеркальца с собой нет.
Максим вновь не ответил. Вместо этого рассказал, как «Особняк» вообще оказался у его мамы. Рассказал об одержимости собственного отца, с которым не общался почти десять лет, о его охоте на древности и неудачных экспедициях чуть ли не по всему земному шару. О том, как отец пропал, связавшись со Скоробогатовым. Как однажды прислал картину Берга и письмо, о котором мама за все годы ни разу не упомянула.
– Слышала о таком?
– О Скоробогатове? Нет. Если папа и работал с ним, я ничего не знаю. Думаешь, картина принадлежала ему?
– Может быть. Я вообще не знаю, откуда у отца появился «Особняк». И не представляю, над чем он работал, когда решил нас бросить.
– А там, на первоначальном слое, ну… странный город Берга с колониальными домами и этим символом – думаешь, это как-то связано с одним из потерянных городов, которые искал твой отец?
– Не знаю. Да и сомневаюсь, что такие города вообще существуют. А если и существуют, то… Какая там mysterium tremendum? Руины да кости. Может быть, золото. Разве оно того стоит?
У Кристины завибрировал телефон. Она успел сунуть руку в карман джинсов и сбросить вызов до того, как мелодия звонка стала различимой. Зажала кнопку выключения, но вовремя остановилась – вспомнила, что телефон выключается со звуком. Могла зажать динамик, но была уверена, что в ночной тишине Максим всё равно что-нибудь услышит. Начать говорить и постараться голосом заглушить проскальзывающие обрывки мелодии – опасно. В итоге Кристина переложила телефон в карман кардигана и теперь не выпускала его, чтобы в случае чего сбросить новый вызов.
– Знаешь, – продолжал Максим, – мне иногда кажется, что лучше бы отец умер. До того, как сошёл с ума со своими экспедициями. До того, как бросил маму ради очередной безумной идеи. И я бы смог его любить. Просто хочу, чтобы у меня была возможность любить отца. А он отнял даже это.
– Не говори так.
– Но это правда.
– А я бы предпочла, чтобы мой отец был жив и отправился в какое-то невероятное путешествие – разгадывать тайны и загадки, настолько древние и настолько глубокие, что им нужно отдать всю жизнь. Я бы знала, что он не вернётся, но могла бы представлять, что он где-то там, в сáмой гуще приключений, в джунглях или песках, а из любой передряги всегда выходит живой и невредимый.
Кристина верила своим словам. Они с Максимом приблизились к переходу под пустой автострадой, и вся эта придорожная будничность с тяжёлым асфальтом и пыльной обочиной только усилила её чувства. В дороге не думаешь о боли, сомнениях и собственной слабости. У тебя просто не остаётся времени для всей этой бессмысленной рефлексии.
– Ты поэтому не взял у мамы письмо?
– Что?
– Ты сказал, вместе с картиной твой отец передал письмо.
– Он его отправил своему сыну. А у меня нет отца.
– Не говори так. Он, конечно, плохо поступил, но отец у тебя всё-таки один, и другого не будет. – Кристина затронула не самую надёжную тему и на всякий случай оговорилась: – Правда, у тебя есть отчим.
–
Отца рядом не было, – напористо продолжал Максим, – и всем занималась мама. Мама возила дедушку по клиникам. В итоге нам сказали, что нужно ехать в Германию или в Израиль. Мама выбрала Израиль. За операцию – два миллиона триста сорок тысяч. И это только операция. А ещё нужны перевозка, обследование, реабилитация.
И отца рядом не было. Мама и без него решила, что сделает всё возможное. Потому что любила дедушку. Он всегда нам помогал. И сына своего он любил, хотя не разделял его сумасшествия. Но сына рядом не было. И мама взяла кредит, с которым до сих пор мучается. Из-за которого её жизнь превратилась в постоянную выплату процентов. Каждый месяц. Уже семь лет. И ещё три года будет выплачивать. И да, если бы не Корноухов, она бы не справилась. А врачи тогда сказали, что операция всё равно не спасёт дедушку. Потому что ему уже было почти семьдесят, а в таком возрасте можно вообще умереть на операционном столе. Понимаешь, да? Сказали, что после операции дедушка проживёт недолго. Мама знала, что в лучшем случае купит ему год жизни. Год!
Максим, словно напуганный своими эмоциями и словами, ненадолго замолчал, но потом вновь заговорил, с тем же напором:
