В третьем действии, в сцене дуэли, как известно, шпага у Валентина должна сломаться. Делается это очень просто: Валентин нажимает кнопку — шпага ломается. И вот на спектакле артисту в волнении никак не удается нажать кнопку. Шаляпин ударяет его по шпаге — никакого эффекта, снова ударяет — и вновь то же самое. Публика начинает веселиться, драматический момент сорван. И на всю залу слышится выразительный бас отца: «Болван!»
Отец очень страдал, если ему случалось, не сдержавшись, обидеть человека, что иногда бывало с ним в пылу творческой работы. Но прощать за счет искусства он никогда не научился.
Первая встреча родителей
Во избежание недоразумений и всяких кривотолков, хочу заметить, что речь в моих воспоминаниях идет о первой семье Шаляпина, жившей в Москве. От второго брака у моего отца трое детей — мои сестры: Марфа, Марина и Дася, речь о которых пойдет позже[3].
Мои родители встретились в России, в частной опере Саввы Мамонтова[4], в которой в составе итальянской балетной труппы в качестве примы-балерины выступала Иола Торнаги[5]. Мне об этой встрече много рассказывали сами родители. Отец тогда не говорил по-итальянски, мать, конечно, — ни слова по-русски.
Однажды, после спектакля, в котором участвовал и балет, Шаляпин хотел уговорить балерину Торнаги не уходить домой. Но как же сказать по-итальянски: «Жалко идти спать в такую красивую лунную ночь»? И вот, как он сказал:
— Маргарита… Фауст…
— Capisco, Margherita, Faust{5} — ответила мать.
— Маргарита, — и тут отец молитвенно сложил руки и возвел очи к небесам.
— Margherita prega,{6} — поняла мать.
— Si, si! Prega!{7} — обрадовался отец.
— Perche prega?.. Perche ha peccato.{8}
— Peccato, — радостно воскликнул отец и торжественно заявил: — Peccato dormire, bella notte!{9}
Разве можно было отказать это милому «basso» — как его называли итальянцы, — который приложил столько усилий, чтобы кое-как составить эту итальянскую фразу.
Резонно спросить, откуда же он взял слова dormire, bella notte? Из итальянских опер и прислушиваясь к разговорам итальянцев. Он буквально на лету схватывал отдельные слова. Впоследствии отец очень прилично говорил по-итальянски, нигде специально не учась этому языку, а также по-французски и немного по-английски. Зато немецкий язык не давался ему никак. Когда он «изображал» немецкую речь, то неизменно говорил одним духом:
— Spazierstock, Zuruck, Zimmer zu vermieten jawohl!{10}
И еще:
Bitte, bitte, bitte noch ein mahl.
Kusse, Kusse, Kusse ohne Zahl!{11}
Причем этот стишок он говорил с наипрекраснейшим немецким произношением, как-то особенно вежливо и осклабившись.
А вот еще один эпизод из рассказов моих родителей. Шла генеральная репетиция «Евгения Онегина». Отец пел Гремина, мать танцевала мазурку в сцене бала. Артистам, не занятым в той или иной сцене, во время генеральной репетиции дирекция разрешила сидеть в публике, не снимая костюмов и грима. Матери моей несказанно нравилась эта опера. Она села рядом с С. И. Мамонтовым, попросив его все ей объяснять и переводить (Савва Иванович прекрасно говорил по-итальянски и по-французски).
На сцене действие доходит до момента, когда Гремин должен спеть:
Онегин, я скрывать не стану:
Безумно я люблю Татьяну!
И вдруг мать ясно слышит из уст Шаляпина слово «Торнаги». Она решила, что какое-то русское слово похоже на ее фамилию. Однако велико было ее смущение, когда по театру пронесся гул голосов, и все лица повернулись к ней.
А Мамонтов, наклонившись, прошептал ей на ухо:
— Je vous felicite, Mademoiselle!{12}
— Что случилось? Что случилось? — спрашивала растерянная и до крайности смущенная мать.
А случилось вот что. Вместо того чтобы спеть полагавшуюся фразу, Шаляпин ясно и отчетливо спел:
Онегин, я клянусь на шпаге,
Безумно я люблю Торнаги!
Бедная мама (счастливая мама — это я так думаю) готова была провалиться сквозь землю.
А вскоре они обвенчались[6], и моя мама навсегда осталась в России. Выйдя замуж, она свою карьеру балерины в полном расцвете бросила. Как жаль! А тут стала расти семья: трое сыновей, трое дочерей. Самый старший — Игорь[7] (я его знаю только по рассказам) умер, когда ему не было еще и пяти лет. Затем родилась дочь Ирина[8], через полтора года — Лидия (я), через три года — сын Борис[9], а еще через год — близнецы Федор[10] и Татьяна[11].
Студент Гриша
Помню я себя хорошо с трехлетнего возраста, особенно как по утрам бегала в спальню к отцу, влезала к нему на кровать и как он меня дразнил: «Лидка-улитка, в носу нитка!» Только я нисколько не обижалась. Никогда не забуду его молодое доброе лицо и как тепло и уютно было сидеть «на папе».
