В кузове под брезентовым навесом пляшут холодные ветры всех направлений. Сижу в этой веселой компании, нахохлившись, четвертый час, с утренней зари. Сергей Иванович — мозг нашего отряда — из кабины по карте ведет маршрут. А я, грубая физическая сила, пытаюсь удержать под полушубком остатки тепла и уныло гляжу на дорогу, которая вырывается из-под заднего борта и тянется за нами, как белый след высотного самолета.
Где-то горит тайга. Ближние сопки проглядывают мягко, расплывчато. За ними мгла. Солнце — тусклое фарфоровое блюдце. Слева внизу, в глубокой долине, залитой дымом, прячется река. Временами ярко вспыхивают излучины.
— Под
Меня такие разговоры не греют. Сергей Иванович знает много всякой всячины. Не знает только, что в кузове за его спиной человека терзает мороз.
Машина остановилась.
— Просыпайся и высыпайся из кузовка! — кричит начальник.
— Сейчас соберусь, — бурчу я, стягивая полушубок и доставая из-под лавки два молотка и рюкзак с мешочками для образцов, этикетками, лейкопластырем…
Спрыгнул на землю. Начальник показывает свои часы:
— Надо живей. Раз-два. Ясно?
Он взглядывает на карту и прячет ее в полевую сумку. Плавно и широко идет по тропинке в редколесье лиственницы и кедра. Стволы зеленоваты от мха. У корней снег в иголках, как грязная вата под новогодней елкой.
На склоне черным наростом выпирает глыба гранита. По осыпи карабкаемся к ней. Сергей Иванович, выбрав свежий валун, колотит по нему своим тяжелым молотком. Взвизгивают осколки. Не отвернешься вовремя — ужалят. Отбираю плоские обломки и обрабатываю их.
— Не так! — Начальник тяжело дышит. — Чтоб как ладошка. С одного бока оставляй несвежий. Вроде сыра с коркой. Сюда лепи клейкопластырь. Номер образца — простым карандашом. Не химичь — расплывется. Ясно?
— Как этот день.
А день-то мутный. И пальцы ноют: четыре удара по образцу, пятый — по пальцу. Ничего, привыкну.
Спускаемся по каменистому распадку. В песке между валунов поблескивают золотистые чешуйки слюды.
Сергей Иванович рыщет по склону, как ищейка, взявшая след. Переходит в соседнюю падь.
— Э-ври-ка!.. Не хватай так жадно. Это не золото, хоть и блестит. Это — грейзен. Слюда в кварцевой оправе.
— Красота!
— Кто понимает… Тут тебе бери бериллы и топай за топазами. А опричь того есть волчья слюна. По-нашему, по-простому, значит вольфрамит. И молибден. Ясно?
Мы усаживаемся на блестящий щебень. Настроение у него хорошее.
— Грейзен, брат, грандиозная штука. С той стороны магма гранитная напирала. Здесь какие-нибудь песчаники лежали. Зашипело, задымило, законтачило. Тут тебе и пары, и газы, и разные катаклизмы. В то смутное время происходило все под землей. Вот и догрезились… Ну, клади в рюкзак, еще не то будет.
После перехода по склону среди однообразных на вид замшелых серых камней Сергей Иванович опять стал рыскать.
Оказывается, мы пришли к редкостным гранитам. Среди белых зерен и блесток слюды торчат зеленовато-голубые кристаллы амазонита.
Отбили образцы.
— Этот амазонит — знатная штука. Одним словом, два слова — полевой шпат. Захватил чуточку рубидия да цезия, и поголубел, голубчик, и позеленел. Между прочим, знаешь, где он встречается?
— На Амазонке.
— Гениальная прозорливость! Амазонит — на Амазонке. В Турции — правительство турецкое… В этаких небесных камушках, в тектитах! Не путай с текстами, тестами и тестом.
Не нравятся его насмешки. Терплю. Что поделаешь? И знает много, и постарше, и начальник. Сразу три богатыря в одном человеке.
Возвращаемся. Ноги тяжелые, камни продолбили поясницу насквозь, на ресницы катится пот. А начальникова спина качается впереди, и на ней не прочтешь, будет ли привал, скоро ли кончится эта каторга.
Ну, наконец-то! Он с ходу залезает в кабинку, смахивая пот с лица:
— Тронулись!
Торопливо забрасываю в кузов осточертевший груз, молотки, тяжело переваливаюсь через борт: «Готов!»
Машина подскакивает на корнях и камнях, как резиновый мячик. Борта играют мной «в пятый угол». В кузове ветер хороводит сор и мелкие снежинки. Холодина!
Бессмысленно злюсь на эту бесконечную дорогу, промозглую весну и настырный ветер.
Леденеет влажная телогрейка, стынут пропотевшие одежки.
А начальник-то везет меня в какую-то прекрасную даль. Ему из теплой кабинки видно. А мне — убегающая постылая дорога. И ветреность аж во внутренность… Тьфу, черт, заговорил, как он…
К вечеру я нахлобучивал шапку, поднимал ворот полушубка и вытягивался в кузове. Перекатывался, стукался о борта, и тело постепенно деревенело. Я округлялся, покрывался корой и внутри становился твердым и холодным, со своими двадцатью годовыми кольцами.
От кольца к кольцу я переходил в прошлое. Вспоминал практику в Крыму, где лучи солнца, испепелив кожу, упирались прямо в кости. Вспоминал душное бакинское лето, когда звезды падают и плавятся, а днем солнце бьет по голове так, что в глазах темнеет.
