- Геннехольм говорил, что аскетизм - основа всякой пантомимы.
Я все еще молчал. Я просто смотрел на него "пустыми глазами", как клейстовская марионетка. Я даже не пришел в бешенство, я был настолько ошеломлен, что выражение пустоты, которое я всегда с таким трудом придавал своим глазам, стало вдруг совершенно естественным. Отец нервничал, на верхней губе у него выступили мелкие капельки пота. Я не ощутил в первую секунду ни ярости, ни озлобления, ни ненависти, в моих пустых глазах постепенно появлялось сочувствие.
- Милый папа, - сказал я тихо, - двести марок - вовсе не так уж мало, как тебе кажется. Это довольно-таки значительная сумма, и я не намерен спорить, но знаешь ли ты по крайней мере, что аскетизм - дорогое удовольствие, во всяком случае тот, который рекомендует Геннехольм. А он рекомендует скорее строгую диету: много постного мяса и свежих салатов... Правда, самая дешевая форма аскетизма - голод, но голодный клоун... впрочем, и это все же лучше, чем пьяный клоун. - Я сделал шаг назад - мне было неприятно стоять рядом с ним и наблюдать, как капли пота на его лице становятся все крупнее.
- Послушай, - сказал я, - перестанем говорить о деньгах, поговорим лучше о чем-нибудь другом, ведь мы джентльмены.
- Но я в самом деле хочу тебе помочь, - возразил он с отчаянием, охотно дам тебе триста марок.
- Ни слова о деньгах, - сказал я, - лучше я расскажу тебе о самом поразительном открытии, которое мы с Лео сделали в детстве.
- Что ты имеешь в виду? - спросил он и посмотрел на меня так, словно ожидал смертного приговора. Он, видимо, думал, что я заговорю о его любовнице, которой он построил виллу в Годесберге.
- Спокойно! Спокойно! - сказал я. - Знаю, ты удивишься, но самое поразительное открытие нашего детства заключалось в том, что дома у нас никогда не хватало жратвы.
При слове "жратва" он вздрогнул, сделал глотательное движение, хрипло засмеялся и спросил:
- Ты хочешь сказать, что вы не ели досыта?
- Вот именно, - согласился я спокойно, - мы никогда не ели досыта, я имею в виду, не ели у себя дома. До сих пор не понимаю, чем это объяснялось: вашей скупостью или вашими принципами; мне было бы приятней, если бы это объяснялось скупостью... Как ты думаешь, что ощущает, мальчишка после того, как он полдня гонял на велосипеде, наигрался в футбол и наплавался в Рейне?
- Очевидно, у него появляется аппетит, - сказал он холодно.
- Нет, - возразил я, - не аппетит, а волчий голод! Черт побери, с раннего детства мы знали, что мы богаты, баснословно богаты... но "лично нам деньги ничего не давали... мы не могли даже наесться как следует.
- Вам чего-нибудь не хватало?
- Да, - ответил я, - ведь я уже сказал, нам не хватало еды... и еще карманных денег. Знаешь, о чем я всегда мечтал, будучи ребенком?
- Боже мой, - сказал он испуганно, - о чем?
- О картошке, - сказал я. - Но у матери уже тогда был этот "пунктик" с похудением - ты ведь знаешь, она во всем опережала свое время, - у нас в доме не переводились болтливые дураки, и у каждого из них была своя собственная теория правильного питания; к сожалению, ни в одной из этих теорий картошка не расценивалась положительно. Когда вас не было, прислуга варила себе иной раз на кухне картошку - картошку в мундире, круто посоленную, с маслом и с луком; случалось, и нас, детей, будили и под величайшим секретом разрешали спуститься вниз в одних пижамах, и мы набивали себе брюхо картошкой. А по пятницам мы обычно ходили к Винекенам, и там всегда бывала картошка с луком, мамаша Винекен накладывала нам тарелку с верхом. И еще - у нас дома в хлебнице всегда было слишком мало хлеба; ох, уж эта наша хлебница! Я вспоминаю ее с отвращением, с содроганием - в ней лежал этот проклятый хрустящий хлебец или несколько черствых ломтиков булки - черствых из "диетических соображений"... А вот когда ни придешь к Винекенам, у них всегда свежий хлеб; Эдгар сам приносил его из булочной, а мамаша Винекен левой рукой прижимала буханку к груди, а правой отрезала толстые ломти - мы сразу хватали их и мазали яблочным повидлом.
Отец устало кивнул, я подал ему пачку сигарет, он взял сигарету, и я дал ему прикурить. Мне было жаль его. Как тяжело, наверное, впервые в жизни по-настоящему беседовать с сыном, когда тому уже под тридцать.
- Ну и еще тысячи разных вещей, - продолжал я, - например, дешевые леденцы или воздушные шарики. Мать считала, что воздушные шарики - это выброшенные деньги. Правильно. Это действительно выброшенные деньги, но как бы страстно мы ни желали выбрасывать деньги, нам все равно не удалось бы выбросить ваши вонючие миллионы, покупая... воздушные шарики. А дешевые леденцы! Относительно них у матери были свои теории - весьма мудрые и наводящие страх: она доказывала, что леденцы - яд, сущий яд; однако это вовсе не значило, что взамен леденцов она давала нам другие неядовитые конфеты - она попросту не давала нам никаких.
- В интернате удивлялись, - сказал я тихо, - что я единственный никогда не жаловался на еду, я жрал все подряд и находил, что нас восхитительно кормят.
