Он разжал свои объятия, вошел в лифт, и я увидел, как он, все так же хитро улыбаясь, нажимает кнопку, лифт начал спускаться. А я все стоял, наблюдая, как зажигались цифры: четыре, три, два, один... затем красный огонек потух.
16
Вернувшись в квартиру и заперев дверь, я почувствовал, что остался в дураках. Надо было принять его предложение - пусть бы сварил мне кофе и еще немного посидел. В решающий момент, когда он подал бы на стол кофейник и с видом победителя налил мне кофе, следовало громко сказать: "Выкладывай деньги!" или "А ну-ка, деньги на стол!" В решающие моменты люди вообще действуют без сантиментов, по-дикарски. Тогда говорят: "Вам - четыре министерских портфеля, нам - сорок бочек концернов..."
Я оказался в дураках, поддавшись его настроению и своему также, надо было заставить его раскошелиться. Не мудрствуя лукаво, я должен был заговорить о деньгах, сразу же о деньгах, о мертвых незыблемых символах, которые для многих людей означают жизнь или смерть. "Ох, эти вечные деньги!" - с ужасом восклицала мать во всех случаях жизни, даже тогда, когда мы просили у нее тридцать пфеннигов на тетрадь. Вечные деньги. Вечная любовь.
Я пошел на кухню, отрезал ломоть хлеба, намазал его маслом, вернулся в столовую и набрал телефон Белы Брозен. Мой расчет основывался на том, что отец в этом состоянии, сотрясаемый нервным ознобом, отправится не домой, а к любовнице. Она, конечно, уложит его в постель, даст грелку и стакан горячего молока с медом. У матери отвратительная привычка: если человеку нездоровится, она предлагает ему взять себя в руки и напрячь свою волю, кроме того, с некоторых пор она считает холодные обтирания "единственным лекарством".
- Квартира Брозен, - сказала Бела Брозен. И я почувствовал облегчение от нее ничем не пахло. Голос у нее был удивительный - теплый, приятный альт.
- Шнир... Ганс, - назвался я, - вы меня помните?
- Конечно, помню, - сказала она сердечно, - и так... и так... сочувствую вам.
Я не знал, что она имеет в виду, только когда она заговорила снова, меня осенило.
- Запомните, - сказала она, - все критики - глупые и тщеславные эгоисты.
Я вздохнул.
- Я бы рад был этому поверить, мне стало бы легче.
- А вы верьте, - сказала она, - верьте, да и только. Вы не представляете себе, как помогает железная решимость верить во что-то.
- Ну, а если какой-нибудь критик похвалит меня ненароком, что тогда?
- О-о, - она засмеялась и вывела на звуке "о" красивую руладу, - тогда вам придется поверить, что на него вдруг напала честность и он на какое-то время перестал быть эгоистом.
Я засмеялся. Неясно было, как ее называть - просто Белой или госпожой Брозен? Мы были почти незнакомы, и ни один справочник не скажет, как обращаться к любовнице отца. В конце концов я остановился на "госпоже Беле", хотя имена, которые придумывают себе артисты, всегда кажутся мне на редкость дурацкими.
- Госпожа Бела, - сказал я, - я попал в тяжелый переплет. Ко мне заходил отец, мы болтали с ним обо всем на свете, но я никак не мог навести его еще раз на разговор о деньгах, хотя...
Тут она, по-моему, покраснела; я считал ее женщиной совестливой; вернее всего, ее связь с отцом была основана на "настоящей любви", поэтому всякие "денежные дела" для нее неприятны.
- Послушайте меня, прошу вас, - сказал я, - откиньте все мысли, которые пришли вам в голову, не надо смущаться... У меня к вам только одна просьба: если отец заговорит с вами обо мне... я хочу сказать, не могли бы вы внушить ему, что мне срочно нужны деньги. Наличные деньги. Как можно скорее, я без гроша в кармане. Вы слушаете?
- Да, - сказала она так тихо, что я испугался. Потом я услышал, что она шмыгнула носом.
- Вы считаете меня дурной женщиной, я знаю, Ганс, - начала она, теперь она плакала, не таясь, - продажной тварью; в наш век таких немало. Вы должны считать меня такой женщиной. О боже!
- Ничего подобного, - ответил я громко, - вовсе я не считаю вас такой... на самом деле не считаю.
Я боялся, как бы она не начала говорить о чувствах - о своих чувствах и об отцовских; судя по ее душераздирающим всхлипываниям, она была довольно сентиментальной особой, не исключено, что она захочет потолковать и о Марии.
- На самом деле, - повторил я не очень убежденным тоном, ибо мне показалось подозрительным ее желание изобразить продажных женщин такими уж презренными тварями, - на самом деле я никогда не сомневался в вашем благородстве и никогда не думал о вас дурно. - Это было чистой правдой. И кроме того, - я с удовольствием назвал бы ее просто по имени, но это ужасное имя "Бела" застряло у меня в глотке, - и кроме того, мне уже, слава богу, под тридцать. Вы слушаете?
- Да, - она вздыхала и всхлипывала на своей вилле в Годесберге так, словно стояла на коленях в исповедальне.
- Попытайтесь только внушить ему, что мне до зарезу нужны деньги.
- Мне кажется, - сказала она каким-то безжизненным голосом, - было бы недипломатично говорить с ним об этом прямо. Все, что касается его семьи... вы понимаете... все это для нас табу... Однако существует другой путь.
