Мужчины танцевали, опустившись на колени, а еще все танцоры очень быстро кружились, приземляясь на стопы и подворачивая пальцы. Все это происходило на каменном полу. Ужас! Некоторые девушки были в белых платках, концы которых очень красиво развевались, когда девочки волчком кружились на полу. Мне понравился
Йиналь десять раз ездил к себе на родину, в Россию.
– Мы не называем себя черкесами. Наш родной край зовется Адыгеей, – сказал он. – У черкешенок больше свободы, чем у иорданских женщин, они пользуются большим влиянием в обществе.
Первым президентом Черкесского клуба (его заседания проходили в зале для собраний, где занималась и танцевальная труппа Йиналя) была женщина. Первая женщина – член иорданского парламента – черкешенка. У черкесов три места в парламенте, кроме того, многие из них работают охранниками при королевской семье. До того как в 1921 году Иордания получила независимость, в Аммане говорили только на черкесском.
Я побывала на нескольких репетициях «Эль Джель Джадид», каждая из которых длилась шесть часов. Жаль, что я так и не увидела самого представления – из-за войны все отменили.
Луна сказала, что видела на окраине города цыганский табор и хотела бы познакомиться с его членами. Мой приятель Ахмад, начитанный гид, с которым мы несколько раз ходили в «Старбакс», разбирался во многих вещах, в том числе немало знал о цыганах (их в Иордании называли
– Они живут в палатках небольшими группами и постоянно передвигаются, – рассказывал он.
Хотя они проживают здесь уже несколько сотен лет, их не считают иорданцами, они находятся на самой нижней ступени нашего общества.
Ахмад согласился отвести меня и Луну к цыганам и попытаться познакомиться с ними, хотя и не надеялся на успех этого предприятия. И вот мы сели в его джип и отправились прочесывать промышленные окраины за городской чертой. На пустыре в индустриальном районе нам удалось обнаружить группу почти нищих кочевников, представившихся туркменами.
– Мы не цыгане, – заявили они.
Большинство людей, которых я расспрашивала о народах, проживающих в Иордании, упоминали бедуинов, палестинцев, черкесов, недавно наводнивших страну иракцев и даже чеченцев. Но я ни разу не слышала о цыганах и тем более туркменах.
В этом убогом промышленном районе стояли разноцветные шатры, сшитые из кусочков ярких тканей. Они несколько оживляли унылый пейзаж: цементный завод, разносимый ветром мусор, горы камней и стоянка подержанных автомобилей, заставленная пыльными колымагами…
Все отнеслись к нам приветливо. Дети, чумазые, с пыльными волосами, подбегали с восторженным визгом. Молодежь одевалась современно: многие носили джинсы и футболки. Женщины ходили в туниках чуть ниже колен и брюках с рюшами на штанинах. Одежда была яркой, отделанной металлическими шнурами или косичками. Женщины и маленькие девочки заплетали волосы в длинные толстые косы и очень сильно красились. У некоторых девочек и младенцев в центре лба были красные точки, как «третий глаз» в Индии.
Окружившие нас дети указывали на наши фотоаппараты и жестами предлагали сделать портрет. Когда мы защелкали камерами, они передрались, потому что каждый из них желал, чтобы его лицо попало в объектив. Я подняла фотокамеру повыше, и они принялись подпрыгивать и размахивать руками перед видоискателем. Я показала им их снимки на маленьком дисплее.
Один из молодых людей объяснил, что они говорят на древнем турецком языке – старинном диалекте, который в Турции больше не используется. Основным источником дохода кочевников являлась продажа на улице дешевых китайских товаров вроде солнечных очков.
Мы расположились рядом с одной из семей и стали наблюдать, как мужчина шьет большой шатер, женщина моет посуду, а ребенок стирает одежду. У этих людей не было ни источника воды, ни электричества. Их шатры имели примитивную конструкцию – две стороны и ковер на полу, хотя часть пола оставалась непокрытой. В каждом шатре жила одна семья. Зимой кочевники строили дома из рифленого металла.
Ахмад перевел наши вопросы на арабский, обращаясь к мужчинам, но из женщин арабский почти никто не знал.
– Мы не остаемся на одном месте дольше полугода, – говорил один мужчина. – Иногда мы ставим шатры на частной территории – в таком случае нас вскоре просят уехать. – По его словам, родом все они были из Турции. – Нам пришлось уехать во время одной из войн. Мы отправились в Палестину, а в 1948 году приехали в Иорданию. Теперь у нас иорданские паспорта и удостоверения личности.
Если верить людям, с которыми мы говорили, в Аммане и пригородах проживает около пятнадцати тысяч туркменов. Ахмад с презрением произнес:
– Скорее всего, все это неправда – они просто говорят нам то, что мы хотим услышать.