Не знаю, вырвалась бы я от него или нет, но вдруг за спиной у меня голос Инес заревел Иерихонской трубой:
«Сейчас же отпусти ее, негодяй!»
Стены, правда, не упали, но руки Арье тут же расслабились, и я от неожиданности шлепнулась на пол, больно ударившись плечом и локтем. Снизу мне были хорошо видны ноги Инес в туфлях на шпильках — они двинулись прямо на меня. Я подумала, сейчас она меня пронзит каблуком, и зажмурилась, но она перешагнула через мой труп и пнула Арье в коленку острым носком так сильно, что он взвыл и закрутился волчком от боли.
Лицо ее полыхало, и мне в голову полезли стихи, которые она заставляла меня учить наизусть, чтобы я не забыла русский язык: «Та-та-та-та его глаза, та-та-та лик его ужасен, движенья быстры, он прекрасен, он весь как Божия гроза».
Прекрасной она не стала, но Божия гроза из нее получилась что надо! Бедный Арье прямо-таки наложил полные штаны, хоть притворился оскорбленной стороной:
«Как ты смеешь? В моем доме? — заверещал он. Вообще-то голос у него вполне нормальный, но тут он завизжал как проститутка Сонька с Таханы Мерказит. — Я сейчас полицию вызову!»
«Давай, спеши, вызывай! — не слабей его заверещала Инес. — Тут мы тебя и засадим за совращение малолетней!». — Это она про меня.
При этих словах Арье осел — ну, просто обмяк и стал меньше ростом. А Инес больно схватила меня за плечо и поволокла к двери. Сопротивляться ей не было никакого смысла — она ведь арфистка, и руки у нее посильней, чем у самого могучего молотобойца.
Она тащила меня вниз по лестнице, нисколько не заботясь о моей безопасности, а я упиралась, как могла, — чтобы оттянуть тот страшный миг, когда она увидит мои волосы. Но ничто не может длиться вечно: полминуты шарканья, и мы кубарем вкатились в распахнутую дверь нашей квартиры.
Инес перевела дыхание и открыла рот, чтобы прочесть мне нотацию по поводу Арье. Но рот ее так и остался открытым, глаза полезли на лоб, а воздух, который она вдохнула, застрял в легких. Она увидела мою новую боевую раскраску!
Когда она выдохнула воздух и заорала: «Что это?», я так ей и ответила: «Это моя новая боевая раскраска!»
Она моей шутки не поняла, у нее с чувством юмора всегда была проблема. Она опять схватила меня и потащила к зеркалу:
«Посмотри на себя! На кого ты похожа? Не мудрено, что этот педофил Арье на тебе повис!»
В зеркале было очень ясно видно, на кого я похожа, — на нее, как две бумажки по сто шекелей, одна новенькая и хрустящая, другая старая и помятая. Она тоже это заметила и еще больше рассвирепела:
«Если ты в таком виде выйдешь на улицу, тебя загребут как малолетнюю проститутку! Но я тебя спасу!» — как-то слишком тихо, почти шепотом, объявила она и ринулась в ванную. Значит, сейчас случится что-то страшное — когда Инес перестает орать и начинает шептать, ясно, что мне конец. И я решила поскорей удрать, пока она возится в ванной.
Но я не успела даже добраться до дверей, как она уже выскочила из ванной с бельевой веревкой в руке и прыгнула прямо на меня. Это в ее-то возрасте да еще на каблуках! Она сбила меня с ног и скрутила в бараний рог — она часто грозилась скрутить меня в бараний рог, но только тут я поняла, что это значит. Я не могла ни шевельнуться, ни вздохнуть — ведь ручищи у нее мощные от постоянной игры на арфе.
Она грохнула меня задом на стул, так что у меня в глазах потемнело, крепко привязала меня веревкой к спинке, а руки скрутила за спиной. И опять умчалась в ванную. Она торчала там так долго, что я от страха совсем обалдела. Наконец, она вернулась с ножницами в одной руке и с машинкой для стрижки в другой — она подбривает этой машинкой затылок, чтобы пореже ходить в парикмахерскую.
Она вихрем подлетела ко мне и нацелила на меня ножницы — ну все, сейчас заколет! Но оказалось еще хуже: она решила обрить меня наголо. Я заорала во все горло, хоть знала, что никто не вмешается, даже если она меня станет резать на куски — нашим соседям на нас плевать с высокого дерева. Она зажала мне рот своей железной лапой и прошипела:
«Заткнись, маленькая шлюха, а то так захлопну тебе рот, что язык откусишь!»
Глаза у нее были совсем не видящие, такое бывает с ней не часто, но когда на нее находит — спасайся, кто может! Так что я заткнулась. Она наспех меня обстригла и начала брить голову машинкой, нисколько не заботясь о том, что мне больно.
И вдруг меня как молнией ударило! Как это я раньше не догадалась, почему мне так противно иметь с ней дело? А все очень просто — мне противно, потому что я ее ненавижу, ненавижу, ненавижу! Ну почему, почему я навечно к ней привязана? Почему я вечно должна терпеть все ее глупости и придирки?
Ненависть начала так меня душить, что я заплакала, молча, даже не всхлипывая. Вид моих слез только подзадорил ее. Она еще быстрее стала елозить машинкой по моей бедной черепушке, хотя, по-моему, брить там было уже нечего, разве что она собиралась снять с меня скальп.
