И лишь когда сцена закончилась, Рори заметил, в каком Генри виде, и тут враз смешались ругательства, ошеломленное молчание, божба. Я подвел черту смачным и долгим «Ии-исусе!»
Генри как ни в чем не бывало плюхнулся на диван и посмотрел на Клэя.
– Прости, чувак, опоздал.
– Все нормально.
Таков был хитрый план Генри: явиться домой примерно в таком вот виде перед самым приходом Клэя, чтобы полностью отвлечь мое внимание. Да вот беда, двое ребят с отметки двести метров отняли у него гораздо больше времени, чем он рассчитывал, – да и выпить пришлось много больше, – и, конечно, он не смог сесть за руль и шел от Бернборо-парка пешком. И к тому времени он был уже так пьян и его так крепко отдубасили, что он уже практически полз, и, действительно, сейчас-то я вижу, что это был один из тупейших триумфов нашего Генри. Он все это придумал, все это на себя навлек исключительно ради Клэя.
Генри оглядел Клэя с некоторым удовлетворением.
– Ну, рад тебя видеть. Хорошо дома? Я смотрю, Мэтью постелил тебе красную дорожку, лосяра херова.
– Да ладно, я знал, как оно будет.
Клэй обернулся к Генри и тут поразился, как того разукрасили. Особенно больно было смотреть на его губы; а скулы испечены и обуглены.
– А ты-то, похоже, нет?
– О, – ответил Генри игриво, – знал, старикан, я знал.
– И?
Это уже был я, ставший посреди комнаты.
– Не хочешь нам поведать, что за херня творится?
– Мэтью, – вздохнул Генри. – Дай людям кино досмотреть.
Но он понимал.
Если он подрядил Шварца и Старки (а получилось, что и девицу Старки) отметелить себя, то теперь был шанс, что закончу их работу я.
– Видите ли, джентльмены…
Он усмехнулся; зубы его были как разрубленная кость в куске мяса, густо-красные, грязные.
– Если вам вдруг захочется приобрести такой видок, всего-то и понадобится, что один белобрысый бойскаут с железными кулаками, один гопник с вонючей пастью и, наконец, подружка гопника, которая лупит крепче, чем та парочка, вместе взятая.
Он хотел продолжить, но не смог больше ничего сказать, потому что в следующие секунды гостиная закачалась, а разгул в «Мальчишнике» стремительно добавил веселья и задора. Наконец Генри шумно рванул вперед мимо меня и ловким захватом повалил телевизор на пол.
– Черт! – завопил Рори. – Сорвал величайший фильм всех времен…
Но оказался рядом и успел схватить Генри, хотя и не спас настольные игры. И птичью клетку, которая загремела по полу, будто бешеная овация целого стадиона.
И мы все подскочили и склонились над Генри: ковер, кровь, кошачья шерсть. И собачья шерсть. И, господи Исусе, а это что, мулья шерсть?
Генри отрубился.
Придя в себя, он сначала узнал Томми.
– Малыш Томми, ох ты! Собиратель зверей… И Рори, человек-гиря, и а-а… ты Мэтью, точно? Мистер Надежность.
И, наконец, с нежностью:
– Клэйтон. Улыбака. Ты пропал на годы, годы, говорю тебе!
Отмечено.
В перевернутом на бок телевизоре на полу продолжался фильм, клетка – перекосившаяся, без дверцы, а еще левее, у окна, опрокинутый посреди устроенного тарарама аквариум. Мы заметили его, лишь когда вода дотекла до наших ног.
Генри смотрел на экран, поудобнее устроив голову, но мы, остальные, наблюдали за голубем Ти: как он выбрался из клетки, сошел на пол, миновал золотую рыбку и двинулся прямо к открытой входной двери. Ясно, птица соображала, что к чему: в этом доме следующие несколько часов лучше не находиться. И, конечно, Ти находился в совершенной ярости. На ходу он всё порывался всплеснуть крыльями. Не хватало только чемодана. Один раз он даже обернулся на нас.
– Ну всё, – почти сказал он, переливаясь серым и фиолетовым. – Я пошел. Пока, раздолбаи!
Что до Агамемнона, золотой рыбки, то тот рвался, бился, хватал ртом воздух вместо воды; кувыркался по ковру. Где-то должен быть водоем, и будь он проклят, если не найдет его.
В общем, таковы они были где-то в далеком будущем.
Брюзгливая птица.
Золотая рыбка-акробат.
Два окровавленных паренька.
А поглядим теперь на Клэя там, в предыстории.
Что о нем можно сказать?
Как начиналась жизнь мальчишки, сына, Данбара?
Она была довольно простой, а внутри содержалось множество разного.
Вот в приливе прошлого Данбаров они, пятеро братьев, но четвертый из нас был лучшим, парнем со многими достоинствами.
В общем,
В начале мы были все – каждый со своей малой частью целой истории, – и наш отец помогал родиться каждому из нас; он был первым, кому нас давали подержать. Как любила рассказывать об этом Пенелопа, он стоял рядом, остро сопереживая, и плакал возле кровати, и сиял. Он ни разу не поморщился ни на слизь, ни на ее опаленные органы, когда стены принимались вертеться. Для Пенелопы это стоило всего.
Когда заканчивалось, она сдавалась беспамятству.
Пульс колотился у нее в губах.
Они любили нам рассказывать: забавно, что, когда мы появлялись на свет, у каждого была какая-то особенность, которую они любили.
У меня это были мои ступни. Морщинистые подошвы новорожденного.
