Может, если бы он тогда это сделал, если бы раньше набрался смелости, все пошло бы иначе. Но как мог он такое предвидеть? Как он мог знать, что Кэри – вот эта девочка, что лежит, перекинувшись через него, чье дыхание входит в него и вырывается из него, девочка, у которой была жизнь, которая и была жизнью, – завершит его триаду, или триумиврат, любви и утраты?
Не мог, конечно.
Не мог.
Все это было еще там, в том, что предстоит.
Теперь назад, к Пенни Данбар; она собирала вещи в больницу и в мир, который ее там ждал.
Там будут толкать, протыкать и отрезать куски.
Будут травить добротой.
Когда впервые заговорили о лучевой терапии, мне представилось, как Пенни стоит одна посреди пустыни, а потом бум! – ну вроде как Халк.
Мы превратились в какой-то комикс.
Сначала это было здание больницы, белизна внутри и сияющие чистотой двери, будто в универмаге: меня бесило, как они разъезжались.
А мы как будто разглядывали полки с товаром.
Сердечные болезни налево.
Ортопедия направо.
Помню, как мы вшестером идем по коридорам сквозь приятный ужас больницы. Помню отца и его старательно отмытые руки, не шпыняющих друг друга Генри и Рори; это место было явно не нашей природы. Томми – он выглядел такой малявкой, и всегда в коротких гавайских шортах – и я, все еще в синяках и ссадинах, но уже подживших.
В самом хвосте, однако, далеко позади нас, брел Клэй, который, казалось, больше всех боялся ее увидеть. Ее голос пробивался через трубку в носу:
– А где мой мальчик, где он? Я расскажу историю, хорошую.
Лишь тогда он вышел из-за наших спин.
Для этого потребовалось все, что только в нем было.
– Привет, мам, про дома можешь рассказать?
Она протянула руку, чтобы дотронуться до него.
В том году она еще дважды ложилась в больницу и выписывалась.
Ее распахнули, запечатали, нарумянили.
Зашитая, сияюще-ободранная.
Бывало, даже видя ее усталость, мы выпрашивали показать швы:
– Мам, можешь еще разок показать тот самый длинный шрам. Он охренительно красивый!
– Ну-ка!
– Что – охренительно? Так это же даже не настоящее ругательство!
В те дни она по большей части оставалась дома, в постели: читала или просто лежала с отцом. Они составляли такие особенные углы; ее ноги поджаты в коленях и наклонены вбок, под сорок пять градусов. Ее лицо у него на груди.
Во многих смыслах, сказать по правде, это было счастливое время, и в этом свете я и вижу события. Я вижу, как недели пробегают по ее лопатке и месяцы исчезают в страницах. Он часами ей читал. И вокруг глаз у него тогда ложилась усталость, но их синева все та же, далекая. И это как-то немного утешало.
Конечно, случались ужасные минуты, например, когда ее рвало в раковину, или адский запах в ванной. И она еще похудела, во что трудно было поверить. Но вон, смотрите, она читает нам «Илиаду», и Томми, разделенный на кусочки, заснул.
Тем временем происходили события.
Мы делали собственную музыку. Фортепианные войны продолжались.
Моя схватка с Джимми Хартнеллом могла привести к множеству разных последствий, и ко многим привела. Между нами зародилась дружба. Как бывает, мы оказались теми мальчишками, которые после драки находят общую почву. После драки с Джимми произошла целая череда других, и мне пришлось проучить каждого. Хватало лишь упомянуть пианино. Но такого накала страстей, как с Хартнеллом, больше не было. Именно с Джимми у меня был бой за титул.
Однако в итоге бойцовскими умениями прославился не я: эта слава могла достаться только Рори.
Мы росли, год закончился, и я стал полноправным старшеклассником (наконец-то свободным от фортепианной обязаловки), Рори пошел в пятый класс, Генри учился на класс младше. Клэй отправился в третий, а Томми еще ходил в детский сад. Старые истории скоро выбрасывало на берег. Оставались воспоминания о крикетной площадке и ребята, которым не терпелось.
Но с этим была проблема – Рори.
Сила у него была настоящая и страшная.
Но хуже всего была кода.
Он протаскивал врагов по площадке на манер жестокого финала «Илиады» – как Ахиллес труп Гектора.
Однажды в больнице мы застали навещавших ее детишек из Хайперно.
Пенни сидела, пронзенная, на кровати.
Боже, их там было точно не меньше дюжины, толпились вокруг нее и галдели: и мальчишки, и девчонки.
Генри заметил:
– Они такие… шерстистые.
Он показывал на ноги пацанов.
Я помню, как мы смотрели из коридора и их бело-зеленую форму, пацанов-переростков, надушенных девчонок и спрятанную сигарету. Перед уходом одна из них, девчушка, которую я уже упоминал, Джоди Этчеллз, вынула какой-то странный подарок.
– Вот, мисс, – сказала она, но развернула сама, поскольку у Пенни руки были под одеялом.
И тут – губы нашей матери.
Они треснули, такие сухие и тонкие, как смайлик.
Ей принесли метроном. И один из пацанов сказал, кажется, Карлос его звали:
– Дышите под него, мисс.
Но что было лучше всего, так это домашние вечера.
Их седеющие светлые и темные волосы.
Если они не дремали на диване, то играли на кухне в скрэббл или отчаянно сражались в «Монополию». А то они просто лежали на диване и допоздна смотрели кино.
