В то время как на Западе нормой становилось использование в производственной (как и в любой другой) сфере свободного наемного труда — т. е. буржуазные, экономические методы эксплуатации человека человеком, то в регионах, становящихся аграрно–сырьевыми придатками Новоевропейской цивилизации, утверждались жесточайшие формы внеэкономической эксплуатации: барщинное крепостничество в Восточной Европе, практически не отличавшееся от рабства, поскольку барин мог продать крепостного; пеонат и родственные ему формы зависимости в большинстве испанских владений Америки; прямое рабовладение в Бразилии, Вест–Индии и юго–восточной части Северной Америки.
Установленная зависимость между развитием капитализма в Западной Европе и усилением эксплуатации подневольного труда в названных регионах Америки и Евразии представляется вполне закономерной.
Чем более высокого экономического и технического уровня достигал Запад, тем более он испытывал потребность в называвшихся выше категориях сельскохозяйственной продукции и сырья. А эти товары производились простым, малоквалифицированным трудом, продуктивность которого зависела не от уровня образованности или внедрения новых технологий, а прежде всего от длительности и интенсивности самих физических усилий.
Это определяло заинтересованность плантаторов и помещиков в непосредственном увеличении норм эксплуатации. Последнее достигалось самым простым способом — удлинением рабочего времени и усилением надзора за подневольными работниками — рабами–неграми или православными крепостными. При этом подобными методами не гнушалось и государство, особенно Российское, где, как отмечалось, само промышленное производство, начиная с петровских времен, создавалось на эксплуатации труда практически бесправных лиц.
И если рассматривать Макрохристианский мир XVIII — первой половины XIX вв. в качестве целостной структурно–функциональной суперсистемы, то можно с уверенностью утверждать, что нигде и никогда ранее труд невольников (рабов и крепостных) не имел такого удельного веса в общем объеме производства, как именно здесь. В Античном и, тем более, Мусульманском мирах (в других цивилизациях рабовладельческий уклад вообще не играл существенной роли, а крепостничество с правом продажи людей — сугубо восточноевропейское явление Нового времени) невольничество имело по преимуществу локализованный характер.
В Древней Греции оно обычно не выходило за рамки работавших на рынок (преимущественно — внешний) ремесленных мастерских. В Карфагене и Римской империи оно было ограничено рудниками и небольшим числом наиболее крупных городов с работавшими на обеспечение их продуктами питания виллами в радиусе не более 60 км. В странах ислама свободный труд всегда полностью господствовал в производственной сфере. Тем более это относится к средневековым Индии, Китаю и Японии.
Иными словами, освобождение труда и успехи капитализма в Западной Европе обратной стороною имели закрепощение и порабощение труда на полях Восточной Европы и плантациях обеих Америк. И этот факт имел далеко идущие последствия, в том числе и для мировой истории в XX в.
Если социально–экономические последствия вовлечения в систему экономического доминирования Запада для большинства регионов Америки и Восточной Европы были в сущности сходными, то этого никак нельзя утверждать по отношению к политической сфере. Здесь мы наблюдаем принципиально противоположную картину в обоих, «подстегнутых» к Западу, макрорегионах257.
В первом случае, в Мексике и Перу, имело место завоевание, тотальное уничтожение предыдущих местных цивилизаций (при физическом истреблении масс коренного населения) и превращение региона в зону колониального господства абсолютистски–бюрократической Испании. В других областях истребление первобытного индейского населения, мало пригодного для работы на плантациях, сопровождалось ввозом более привычных к земледельческим работам негров. Однако повсеместно утверждался колониальный режим, сохранявшийся на большей части Америки (кроме провозгласивших независимость США) до конца первой четверти XIX в.
При этом существенно подчеркнуть, что в рамках испанских владений в Новом Свете внутреннего самоорганизующегося единства не было. Администрации вице–королевств — Новой Испании (Мексики с прилегающими территориями), Новой Гранады (север Южной Америки), Перу (с Чили), Рио–де–Ла–Платы (Аргентина с Уругваем, Парагваем и Боливией) имели на Мадрид самостоятельный выход и общих структур между собой (тем более с португальской Бразилией) не имели. Минимальными между ними были и экономические и культурные связи (при общности языка и веры).
