Между человеком и Богом сохранялся по преимуществу чрезвычайно консервативный клир огосударствленной церкви — так же точно, как между человеком и царем находилась гигантская бюрократическая пирамида. Официальная церковь требовала не внутренней, личностной веры, а соблюдения ритуалов и освященных традицией правил, так что религиозность выступала не столько внутренне мотивированной, сколько внешне запрограммированной.
При этом, при практически полной неосведомленности абсолютного большинства православного люда относительно библейских текстов (православное издание на русском языке Четвероевангелия было впервые осуществлено только в 1860 г., а Библии в целом — в 1876 г.264), народное православие было перенасыщенно языческими рудиментами. Это и многое другое определяло неперсоналистический характер религиозного сознания практически всего восточнохристианского населения Восточноевропейско–Евразийского региона. Внешняя, обрядовая сторона неизменно доминировала над индивидуальным постижением истин христианства.
Определенным преодолением такого состояния и выступало распространение атеизма в качестве своеобразного способа духовного освобождения уже прикоснувшегося к плодам образования человека от официальной огосударствленной церкви. Как в связи с этим писал Н. А. Бердяев: «Именно абсолютически–монархическое понимание Бога породило атеизм, как справедливое восстание. Атеизм, не вульгарно–злобный, а высокий, страдальческий атеизм был диалектическим моментом в богопознании, он имел положительную миссию, в нем совершалось очищение идеи Бога от ложного социоморфизма, от человеческой бесчеловечности, объективированной и перенесенной в трансцендентную сферу»265.
Во многом подобную ситуацию наблюдаем и в Латинской Америке, католицизм основной массы населения которой можно в не меньшей (если не в большей) степени, чем русское православие, характеризовать как «обрядоверие» и «двоеверие». С эпохи конкисты католицизм выступал в качестве официальной, государственной религии, органичной для испанских и португальских переселенцев (практически не затронутых даже духом гуманизма, не говоря уже о Реформации), однако насильственно навязанной индейскому земледельческому населению (потомкам создателей цивилизаций доколумбового времени) и невольникам–неграм.
Гуманизм как духовное направление в самой Европе исчерпывается еще до испанского завоевания Мексики и Перу, так что никакого сколько–нибудь существенного влияния в колониальной Латинской Америке он иметь не мог. Тем более в конкистадорах, людях весьма часто с криминальным и менее всего с университетским прошлым, трудно заподозрить читателей Платона или М. Фиччино. Еще меньше шансов для проникновения в сознание колониального латиноамериканского общества имели идеи Реформации, за исключением тех немногих островов Карибского моря (как Ямайка, Барбадос или Тринидад и Тобаго) или близлежащих побережий (как Гвиана), где закрепились голландцы и англичане. Однако едва ли в восприятии предельно извращенного христианства (когда Бог трактовался как верховный надсмотрщик) черными невольниками на плантациях испанско–католической Кубы и английско–протестантской (с 1655 г.) Ямайки была какая–нибудь существенная разница. Конфессионализм навязывался сверху и выступал в сугубо формально–обрядовой форме, тогда как сознание основной массы населения Латинской Америки выразительно демонстрировало свою языческую подоснову, индейскую или негритянскую.
Как католический (по крайней мере внешне) регион, Латинская Америка достаточно органично воспринимает архитектурно–художественный стиль барокко, однако ее духовная жизнь остается практически незатронутой процессами становления новоевропейской ментальности (с индивидуализмом, рационализмом, религиозно освященной трудовой этикой, предпринимательским прагматизмом, идеями прав и свобод человека и пр.), имевшими место в Западной Европе XVI–XVIII вв.
В течение всего этого времени местная общественно–философская мысль остается в полной мере в силках схоластической католической теологии, а между человеком и Богом в качестве обязательного звена–посредника (как и в православии) стоит иерархически организованный клир, интересующийся мыслями и убеждениями паствы значительно меньше, чем соблюдением ею обрядовых формальностей. Только в самом конце XVIII в. узкие круги образованных лиц начинают спорадически приобщаться к просветительским идеям, под лозунгами которых происходили Североамериканская и Французская революции.
С начала XIX в. латиноамериканская интеллигенция начинает знакомиться и с либерализмом британско–североамериканского образца (с установкой на невмешательство государства в экономическую жизнь общества, аболиционизм и пр.). Однако, как отмечает мексиканский философ А. Вильегас, либерализм как программа появляется в Латинской Америке (как, добавлю, и сегодня на постсоветском пространстве) раньше, чем соответствующая социально–экономическая реальность и исторический опыт266.
