Характеризуя состояние человечества к началу XX в., О. Шпенглер на исходе его первой трети писал, что господствующей силой «на этой небольшой планете» была «группа наций нордической крови под руководством англичан, немцев, французов и янки». Их политическая власть «покоилась на
С точки зрения силы господство Запада (расколотого на два враждебных блока, к одному из которых оказалась пристегнута Российская, а к другому — Османская империя) базировалось, таким образом, на его военно–промышленном могуществе, на технике, порожденной и связанной, как подчеркивал немецкий философ, со специфической, «фаустовской» душой западной культуры. Для «…цветных — а в их число входят и русские — фаустовская техника не является внутренней потребностью, только фаустовский человек мыслит, чувствует и
Однако угнетенные народы Востока оказываются способными заимствовать западную технику, используя ее в ряде случаев даже эффективнее, чем европейцы и северные американцы. «Тут начинается месть эксплуатируемого мира против своих владык. Бесчисленные руки цветных работают столь же умело и без таких притязаний, а это потрясает самые основания западной хозяйственной организации…. Центр производства неуклонно смещается, а после мировой войны цветные утратили и всякое почтение к белым»286. Это рассматривается О. Шпенглером в качестве симптома будущего краха Западной цивилизации, утрачивающей монополию на научно–технические знания и военно–промышленное преимущество над другими частями человечества.
Такие рассуждения имманентно содержат идею о неизбежной трансформации моноцентрического, при господстве Запада, мира начала XX в. в полицентрический мир начала XXI в., чреватый хантингтоновским «столкновением цивилизаций». И, как оказывается, великое противостояние социальных систем, миров капитализма и социализма, определявшее характер мировой политики в течение четырех десятилетий после окончания Второй мировой войны, как и большевистская революция, не говоря уже о революции Китайской или национальной борьбе, приведшей к падению британского колониального владычества в Индии, фундаменталистской революции в Иране и пр., как звенья одной цепи оказываются взаимосвязанными и получающими свое философско–историческое осмысление в контексте этого восстания незападных народов против западного господства.
Следует отметить, что в начале XX в. так думал не один О. Шпенглер. О том же, к примеру, в начале 20‑х гг. писал и А. Вебер. Отмечая, что «европейский дух играет революционизирующую роль в мировой истории»287, он констатировал, что «как бы сильно ни стремился европейский империализм, насаждающий на всем Земном шаре достижения современной цивилизации, употребить открывающиеся при этом возможности исключительно в своих целях», народы колоний и полуколоний «уже осознали возможность в дальнейшем использовать структуры европейской цивилизации для самоопределения». И далее немецкий культуролог продолжал: «Всем известный подъем антиимпериалистического движения… способен привести к тому, что охваченные этим движением регионы попытаются освободиться от пут европейского империализма, разрушив капиталистическую форму хозяйства, и вновь обрести себя в собственных экономических структурах, что в крайне гротескном виде и составило глубинный смысл проведенной… советизации России»288.
