Каждый человек так или иначе относится к определенному расовому типу, социальной группе, владеет родным языком, имеет национальность, пол, возраст и пр. Но все эти качества и признаки ни в коей мере не исчерпывают духовную полноту человека. Его сущность остается скрытой, в трансцендентной бездне сопричастной глубинным истокам бытия. Роковая ошибка происходит там, где духовная, нерационализируемая сущность человека подменяется одним из ее внешних признаков. Частичное и производное провозглашается общим и базовым. Такую ошибку в одинаковой степени допускают и коммунизм, и национализм — идеологии, зародившиеся в одно время, в идентичных социокультурных и общественно–психологических условиях, увлекшие за собою массы людей в самых разных странах, воплотившиеся в двух основных формах тоталитарных режимов XX в. и тем самым вполне себя дискредитировавшие.
Как по этому поводу писал Н. А. Бердяев «Защита национального человека есть защита отвлеченных свойств человека, и притом не самых глубоких, защита же человека в его человечности и во имя его человечности есть защита образа Божия в человеке, т. е. целостного образа в человеке, самого глубокого в человеке и не подлежащего отчуждению, как национальные и классовые свойства человека, защита именно человека как конкретного существа, как личности, существа единственного и неповторимого. Социальные и национальные качества человека повторимы, подлежат обобщению, отвлечению, превращению в quasi реальности, стоящие над человеком, но за этим скрыто более глубокое ядро человека. Защита этой человеческой глубины есть человечность, есть дело человечности. Национализм есть измена и предательство в отношении к глубине человека, есть страшный грех в отношении к образу Божию в человеке. Тот, кто не видит брата в человеке другой национальности…, тот не только не христианин, но и теряет свою собственную человечность, свою человеческую глубину»297.
В XX в. человечество натолкнулось на огромную, невиданной сложности проблему — проблему достижения разумной, общественно приемлемой (и безопасной) сознательной регулируемости экономики и социальной сферы в масштабе всего общества. Отсутствие такой регулируемости, как показала история капитализма конца XIX — начала XX вв., делает кризисы хроническими, усиливает их разрушительность. Попытки же тотально регулировать все процессы, или же просто охватывать единым сознанием чрезмерную их совокупность ведут к еще большим бедствиям.
Общество, стремящееся командно–административным методом преодолеть все возникающие сложности, неизбежно становится на путь примитивного управления, сводящегося к казарменному методу. Мотивации — эти единственные моторы прогресса — при этом гасятся, способности атрофируются. Ошибки, тиражируемые едиными командами в масштабах общества, оборачиваются катастрофическими последствиями, ведут в конце концов систему к неизбежному краху. Представляется, что подход, рассматривающий судьбы цивилизаций в зависимости от успешности их регуляторов, — есть ключ к пониманию хотя и не единственного, но все же важнейшего критерия жизнеспособности человеческих сообществ. Под этим углом зрения важно сравнить судьбы двух противостоявших в течение почти всего XX в. социальных систем.
Как видим, человечество не могло полагаться в XX в. ни на традиционные механизмы саморегулирования, взятые сами по себе, ни на сознательное управление процессами в масштабах общества, исключающие свободное взаимодействие спонтанных сил, прежде всего — рыночных. Выход заключается в доселе неведомом истории искусстве сочетания обоих регуляторов. Достижение в этом сочетании и взаимодействии оптимума — вот поистине историческая проблема, от решения которой отныне зависит судьба мировой цивилизации. Но такое спасительное соединение, как показал опыт, трудно достижимо. Преграды на его пути имеют как гносеологическое, так и онтологическое происхождение.
Первая преграда исходила от учений о социалистическом обществе, которые были весьма утопичны. Это касалось и экономики, которая, как известно, в решающей степени определяет собою состояние других сторон жизни общества. В учениях этих, как правило, отвергалось рыночное (стоимостное) саморегулирование, ибо оно трактовалось как несовместимое с идеалами планомерности и социальной справедливости.
Полная же замена спонтанного (стихийного) рыночного регулирования плановым оценивалась как выход из тьмы предистории и вступление в подлинно человеческую, сознательно творимую историю. Силы рынка сравнивались при этом с разрушительным электричеством молнии, а полностью централизованное управление — с покорной энергией электрической лампы. Именно на таком идейном багаже основывался советский эксперимент (хотя, конечно же, дело к одному только этому не сводилось).
