С такого рода реалиями социально–экономической жизни, при типичной для переходной от первобытности к цивилизации клановой природе общественных отношений, соотносится и ведущая роль аристократии в общественной жизни варварских обществ Европы при изначальной слабости монархического начала. Именно таким принципом построения отличалось уже кельтское общество и культура его правящей верхушки159. Подобная же система была присуща несколько более позднему, но по многим параметрам менее развитому, чем кельтское, древнегерманскому обществу160, а также, судя по всему, пусть и в меньшей мере, древним славянам и балтам.
Наиболее выразительно такая общественная система реконструируется у раннесредневековых скандинавов, которые именно на ее основе, без какого–либо заметного заимствования социально–политического опыта западнохристианской Европы, создали свои первые раннегосударственные образования161.
Поэтому не удивительно, что, как подчеркивает А. И. Фурсов162, первые ростки капитализма (как, добавлю, и гражданских прав и свобод в их новоевропейском понимании) прослеживаются именно там, где античное наследие практически не ощущалось — в Нидерландах, Англии, Шотландии и пр. Местные глубинные основы частнособственнического индивидуализма и соответствующего типа правосознания уходят корнями в структуры «германского способа производства» и постепенно раскрывают свои возможности в течение всего Средневековья и начала Нового времени.
Сказанное, понятно, не преуменьшает значение позднеантично–раннехристианского вклада в становление и развитие Западнохристианско–Новоевропейского мира, однако не позволяет выводить всю его специфику из древнесредиземноморского наследия. По сравнению с позднеримской военно–бюрократической системой варварский мир Европы демонстрировал значительно большую индивидуальную свободу основной массы населения — общинников–воинов, имевших собственные домохозяйства и непосредственно принимавших участие в общественно–политической жизни.
При этом, как отмечает Ж. Ле Гофф, после завоеваний имперских провинций у варваров уважение к личной собственности было более развитым, чем у пост–римлян. Капитул 27 о кражах Саллической правды очень дотошен и суров в отношении даже мельчайших посягательств на собственность: потрава скотом чужой нивы, кошение травы на чужом поле и пр. Привязанность мелкого крестьянина–варвара к своей собственности, к своему аллоду питалась стремлением утвердить свою свободу в стране, где масса коренного населения уже находилась в той или иной форме зависимости от крупных землевладельцев. Конечно, со временем большая часть аллодов оказалась поглощенной феодальными владениями, однако если не на уровне владения, то на уровне пользования на протяжении всей средневековой эпохи сохранялось представление о хозяйственных правонарушениях как о тяжких преступлениях163.
Таким образом, феодальное земельное право даже в тех странах, где оно достигло своего высшего развития (как Франция или западные земли Германии), оставалось своеобразной надстройкой над традиционным правом отдельных крестьян на их землю, при том, что во многих государствах Западной Европы (как Швеция, Норвегия или Кастилия) свободное индивидуальное крестьянское домохозяйство оставалось основой экономической жизни в течение всего Средневековья.
Феодализм (понимаемый, естественно, не как формация, а в качестве особой политической системы сеньерально–вассальной иерархии, основанной на личной преданности и условном землевладении) не проистекал из производственной необходимости (как, например, государственно–бюрократическая система в условиях ирригационного земледелия на Востоке). Уже на стадии формирования Западнохристианского мира на частнособственнических принципах основывалась не только торгово–ремесленная сфера (как это было уже типично и для Востока), но, во многом, и земледелие, над которым впоследствии выросли феодальные структуры.
В отличие от Востока и даже Античности (в ее классическом, полисном виде), Западнохристианский мир с самого начала содержала пусть сперва и малоразвитые, но все же вполне явственные, зачатки частнособственнических отношений и в аграрной сфере. Политическая власть здесь, в отличие от Востока, не была органически связана с организацией экономической деятельности, но, в то же время, отчуждала внеэкономическим способом прибавочный продукт у производящих сословий, в особенности у крестьян.
Возвращаясь к вопросу о древнесредиземноморском наследии в социокультурной системе средневекового Запада, следует разграничивать то, что, во–первых, перешло из классического античного наследия и императорского Рима, и, во–вторых, от древнего христианства, складывавшегося, как известно, в качестве идейной, религиозно–нравственной альтернативы позднеантичному обществу, затем пошедшего на примирение и даже союз с властью, но в середине I тыс. оказавшегося в принципиально различных условиях в Восточном и Западном Средиземноморье.
