Крис умер от запоя, но судьба, в лице ещё одной неприкаянной души, дает ему шанс всё исправить. Блуждая по тропинкам своей памяти, он должен выбрать ключевой момент и, вернувшись туда, попытаться изменить свою жизнь, а вместе с ней — жизнь горячо любимых жены и сына.© Ank
Ты катишься вниз, по Улице Дураков, - так обычно говорила Лаура, когда он напивался, и всегда оказывалась права. И хотя он знал, что она права, знание это не имело никакого значения; он только посмеивался над ее страхами и продолжал катиться вниз, пока, наконец, не споткнулся и не упал. Затем, очень долгое время, держался от всего этого в стороне, и если бы продержался так достаточно долго, то с ним было бы все в порядке; но однажды ночью он снова начал катиться вниз... и встретил девушку. Это было неизбежно, потому что на Улице Дураков женщины должны встречаться так же часто, как и вино.
С тех пор он скатывался много раз в самых разных городах, и теперь вот тоже брел по ней, как и прежде, но совсем в другом городе. Улица Дураков никогда не менялась, вне зависимости от того, куда вас забрасывало, и эта ничем не отличалась от других. Все те же логотипы, во всю ширину ничем более не украшенных окон рекламировавшие марки пива; и такая же реклама вина на прозрачных дверях заведений; та же самая полицейская камера для пьяниц, дожидающаяся вас, когда, наконец, заплетающиеся шаги окончательно перестанут держать вас. И если небо было темнее, чем обычно, то это только лишь из-за дождя, начавшегося сегодня рано утром и не перестававшего до сих пор.
Крис зашел в очередной бар, выложил последнюю четверть доллара и заказал вина. В первый момент он не заметил мужчину, вошедшего на минуту позже и ставшего за ним. Крис чувствовал в себе какую-то яростную саднящую боль, даже ему самому не известную ранее, и вино, которое он выпил перед этим, только усилило ее. Почти со страстью он осушил стакан, который бармен наполнил и поставил перед ним, и повернулся, с явной неохотой, чтобы уйти. И тут увидел этого человека.
Человек был огромен, так огромен, что казался выше, чем был на самом деле. Его лицо, с тонкими чертами, было бледным, а темные глаза, казалось, были наполнены невообразимой болью. Волосы его были бурого цвета и явно нуждались в стрижке. В нем было странное сходство с изваянием, непонятное ощущение неподвижности. Капли дождя переливались радугой, словно мелкие бриллианты, на его сером военного покроя пальто, время от времени падали с его черной шляпы.
- Добрый вечер, - сказал он. - Могу ли я угостить вас?
Какой-то мучительный миг Крис смотрел на себя чужими глазами, увидел свое худое впечатлительное лицо с замысловатой сетью порванных капилляров; седые слипшиеся от дождя волосы; рваное вымоченное дождем пальто; потрескавшиеся промокшие ботинки... и эта картина оказалась столь живой и яркой, что ввергла его в шок, приведший к потере дара речи. Но лишь на короткий миг; затем саднящая боль вновь вступила в свои права.
- Действительно, я бы выпил еще, - сказал он и слегка стукнул стаканом о стойку бара.
- Но не здесь, - сказал гигант. - Идем со мной.
И Крис последовал за ним под дождь, саднящая боль в нем теперь свирепствовала вовсю, будто с него живого сдирали кожу. Он шел покачиваясь, и гигант взял его за руку. - Здесь совсем недалеко, - сказал он. - Вот в этот переулок... а теперь вниз вот по этой лестнице.
Это была длинная мрачная комната, сырая и тускло освещенная. Бармен, с мрачным невыразительным лицом, словно статуя стоял за стойкой пустого бара. Когда они вошли, он поставил на стойку два стакана и наполнил их из покрытой пылью бутылки.
- Сколько? - спросил гигант.
- Тридцать, - ответил ему бармен.
Высокий отсчитал деньги.
- Я мог бы и не спрашивать, - заметил он. - Это всегда было тридцать, куда бы я ни заходил. Тридцать того, или тридцать этого; тридцать дней или тридцать месяцев, или тридцать тысяч лет. - Он поднял свой стакан и поднес к губам
Крис последовал его примеру, а резкая боль внутри него уже перешла в истошный крик. Стакан был таким холодным, что у него немели кончики пальцев, а его содержимое имело странный темный, непроглядный как ночь, оттенок. Но он так ничего и не понял, пока не наклонил стакан и не проглотил сгустившуюся в нем темноту; а затем из какого-то забытого уголка его памяти выплыло четверостишие, которое многие годы хранилось там, и он неожиданно понял, кто был этот огромный человек.
Но к тому моменту холодная волна пронеслась через него, и темнота стала полной.
