И тем не менее, культура обнаружила способность воспроизводиться в этом странном панслободском пространстве, поступательно поглощавшем и городское, и сельское начала, что не вписывается в классическую дихотомную (город – деревня) схему истории цивилизации[54]. Не лишено интереса то обстоятельство, что демократические или лишь мнящие себя таковыми движения перестроечного и постперестроечного времени, хотя и были рождены в городах, напрочь оказались лишены градской ориентации. Слабые, преимущественно импортированные движения, вроде комитетов и советов территориального общественного самоуправления или ассоциаций квартиросъемщиков, не получили серьёзной поддержки политических партий. Обычная для России революция сверху не испытывала ни малейшей нужды в муниципальной опоре, ее движущие силы не были озабочены фактом выключенности муниципального управления из процесса каких бы то ни было преобразований. Выборы 1989 г. вытолкнули в городские «верхи» некоторое число «демократов», которые, ни минуты не медля, отдали малоинтересные для них детали и обстоятельства городского функционирования на откуп традиционной бюрократии. В результате привычная отраслевая модель управления не только не была поколеблена, но напротив, могла лишь укрепиться, все лучше разучивая новые возможности использования институтов управления в собственных интересах. Вполне естественно, что первая перестроечная волна муниципальных управленцев оказалась смыта к 1996 г., и только в самые последние годы ушедшего столетия к управлению в городах (поначалу только в малых) начали приходить просвещенные технократы, все лучше осознающие, что культурная энергия активного меньшинства населения является для них единственным серьёзным ресурсом.
Традиции сильны. Несмотря на существенный рост значения региональных столиц, Москва по-прежнему задает тон муниципальным процессам в стране[55] и, к сожалению, ее влияние в роли образца трудно назвать благотворным. Радикальные по видимости перемены, свершившиеся в Москве после путча 91-го года, а именно ликвидация районов и новое генеральное межевание по административным и (на уровень ниже) муниципальным округам, были осуществлены по понятным политическим соображениям. Следовало ликвидировать структуру политического сопротивления деятельности новой мэрии со стороны районных советов и, главное, исполкомов. Отраслевая машина управления, не видящая в городе единый институт, на который опирается городское сообщество, выросла в значительности на порядок, как только высвободилась из-под паутины партийных институтов КПСС. Половина вице-премьеров московского правительства представляла теперь интересы мощного строительного комплекса.
Учреждение муниципальных округов и вместе с тем оставление глав районных управ без серьёзных легитимных полномочий и средств для их реализации создали для централизованной бюрократии небывалую свободу действий. Департамент мэра, исходно сочиненный Г.Х.Поповым как противовес чрезмерной концентрации силы в руках правительства Москвы и (теоретически) как разработчик некой общей политики развития города, сразу же был лишен самостоятельной строки в бюджете, а затем и расформирован. Комитеты территориального общественного самоуправления, эти хилые, но все реальные ядра кристаллизации низового демократического механизма контроля над городской средой, настолько были неуместны в обстановке чиновничьего всевластия, что Ю.М.Лужкову оставалось только воспользоваться «замятней» вокруг действий хасбулатовского парламента в октябре 93-го года, чтобы приостановить их деятельность по подозрению в поддержке бунтовщиков. Наконец, подготовка временного положения о городской Думе до выборов в таковую была осуществлена мэрией таким образом, что почти в полноте была воспроизведена схема Александра Третьего: думские решения должны быть сначала согласованы с правительством, а затем им же утверждены, чтобы обрести силу[56]. Оставалось достроить городской Устав таким образом, чтобы исключить какой бы то ни было шанс на прорастание механизмов муниципального самоуправления сквозь решётку менеджерального авторитаризма.
