Так, однажды поздно ночью, в первых числах ноября, он вскочил в проходящий поезд дальнего
следования, который должен был на рассвете доставить его в Москву.
Осторожно отодвинув зеркальную дверь (дешевого билета он не достал), ему указали его место в купе.
Но спать не хотелось.
Павел выглянул в коридор, когда поезд шел уже полным ходом, вынул папиросу, закурил. Вагон плыл,
как лодка, мимо развешанных за окнами черных полотнищ. Под ногами уютно подрагивал пол — крепкий пол
на быстрых колесах.
Длинный коридор был пуст, если не считать одинокой женской фигурки, которая, казалось, влипла в
окно. Павел не спеша двинулся вдоль коридора. Когда он поравнялся с девушкой, она не обернулась, вернее —
вовсе не заметила его, но он приостановился, лениво ее разглядывая. У нее были узкие плечи подростка, с
которых свисала вязаная шерстяная кофта с оттопыренными карманами: из них торчали головка ключа, платок,
гребень, пачка свернутых бумаг — одна с уголком лилового штампа — и еще какая-то мелочь. Две короткие
негустые косы лежали на ее затылке крест-накрест. На ней были серая юбка и расхожие ботинки на микропоре.
На полу, возле ног, сброшен матерчатый саквояж защитного цвета и небрежно сложенное пальтецо.
Павел постоял за ее спиной, глядя на черное стекло, в котором отражалась голова пассажирки. Веки ее
были сомкнуты, словно от усталости, но губы шевелились. Павел придвинулся поближе, прислушиваясь. Слова
показались ему странными:
И эта зима уходит, сосульки слез растеряв, и ее до ворот провожает хмель народившихся трав!
Вдруг она открыла глаза и близко, рядом с собой, увидела лицо незнакомого мужчины. Оно смотрело на
нее из обрызнутого крупными каплями вагонного стекла. Она стремительно обернулась, так, что грудью
коснулась его пиджака, но не сделала инстинктивного движения отпрянуть, а несколько долгих секунд смотрела
прямо на него с одинаковой долей смущения и вызова.
— Вы, кажется, читали стихи, — едва сдерживая смех, любезно сказал Павел и слегка отступил. —
Видите ли… гм… я очень люблю литературу, так сказать, имею к этому некоторое отношение.
Ему захотелось вдруг помальчишествовать, созорничать, выдать себя за какого-нибудь знаменитого
поэта, подшутив над этой случайной молоденькой попутчицей, которую он, конечно, больше никогда не увидит.
Он уже было карикатурно надул щеки, придавая себе важности, округлые и туманные фразы завертелись у него
на языке, как вдруг появившаяся проводница с бранью принялась выгонять девушку вместе с ее тощим
саквояжиком: оказывается, у той был билет в общий вагон, а она забралась в мягкий!
— Но мне же всего одну остановку… Хотите, я постою в тамбуре? — оправдывалась девушка,
покраснев. Голос ее звучал жалобно и возмущенно.
— В самом деле, — примирительно пробормотал и Павел, — пусть проедет свою остановку. Я могу
пригласить ее в купе, если она мешает вам в коридоре.
— А если она унесет ваш чемодан, вы тоже будете такой добрый? — грубо хватая девушку за обшлаг,
прошипела проводница. — Первый же на меня накинетесь. Все вы шибко гуманные за чужой счет, из чужой
зарплаты.
Девушка молча рванулась, освобождая рукав, нагнулась, тяжело дыша, и, подхватив саквояж, быстро
пошла к выходу. Павел растерянно затоптался на месте, глядя ей вслед. Она так и вышла с непокрытой головой,
а пушистый помпон ее шапочки торчал из кармана пальто, наброшенного сейчас на плечи, но не надетого в
рукава.
Случай этот оставил неприятный осадок у Павла особенно тем, что он оказался беспомощным перед
грубостью проводницы. Ему даже вспоминалось потом, будто девушка один раз взглянула на него, ожидая
защиты. Впрочем, проводницу тоже можно понять. Ведь если за пропавшие вещи действительно вычитают из
зарплаты… А интересно, какой у нее оклад? И Павел заставил себя думать совершенно о другом, покачиваясь
на полке мягкого вагона.
…Подходил веселый город с огнями, на стыке рельсов поезд подбрасывало, как на качелях. Туманное
зарево электричества стояло над темным горизонтом. То радостное, легкое дыхание, которое всегда приносит
дорога, понемногу вернулось к Павлу. Нигде не светят так заманчиво фонари, как в маленьких городках, если
смотришь на них с поезда. Ведь у них нет соперников — реклам или множества озаренных стекол; окна здесь
спозаранку заплющиваются ставнями. От станции под белым светом прожекторов пути расходились в ночь тоже
белыми дорогами — песок между шпалами казался инеем или снегом. Потом пошли уже совершенно темные
обочины с редкими тусклыми огоньками стрелочников. Мохнатая лапа столба высокого напряжения иногда
мелькала еще в пыльной полосе света, падавшего из окон полустанка. А дальше только луна, красная, как
остывающее железо, подковкой лежала над горизонтом. В оконную щель тянуло дымовой гарью, и этот запах
топок и быстрой езды тоже был сейчас приятен дремлющему Павлу.
Он стал лениво вспоминать, как Таисия Алексеевна, провожая его в Москву, каждый раз с жаром
