больше не вернулась в девятый класс: она уехала с родителями в другой город и постепенно изгладилась из
Володькиной памяти.
Уже в армии Володька вспомнил, что Тамара выросла; он просил ее карточек, беспокоился о том, как она
живет.
В глубине души он считал теперь ее своей невестой. Она не окончила школы и доучивалась в вечерней.
Еще год пробыла в детском доме уже старшей вожатой, за что ей платили небольшое жалованье. Потом поехала
с комсомольской путевкой на стройку в соседнюю, задетую войной область, и там с ней произошел случай, о
котором стоит рассказать.
На стройке Тамара очень скоро стала заметной: она сочиняла хлесткие стишки и выпускала
комсомольские “молнии”. Однажды она написала в областную газету злое письмо о парне, обманывавшем
девушек. Ей грозили его местью. Но письмо было все-таки напечатано под рубрикой “Фельетон”. Имя и
фамилия автора стояли полностью. В тот же день Тамара получила по местной почте конверт с вырезкой из
газеты. Поперек шло написанное крупными буквами площадное слово. Так началась месть. Но она оказалась
более страшной, чем можно было предположить.
До нее дошли слухи о том, что мать парня, старая учительница, заболела от позора и горя. Вскоре она
умерла. Сын уехал на похороны и больше не вернулся. Для Тамары начались черные дни. Ей никто ничего не
говорил, ее не обвиняли, но свет вокруг нее потух. Она работала машинально. Ночами хотела заснуть и не
могла.
Оказалось, что у нее нет подруг, а раньше ведь она дружила со всеми!
Муки ее стали так невыносимы, что она приняла решение, возможное только в самой неискушенной
молодости: ей следует тоже умереть. Часами она ходила по берегу Гаребжи, содрогаясь от обманчивой ровности
воды.
В одну из ночей, мысленно попрощавшись со всей страной под звон ее кремлевских курантов, она шла
по набережной, все дальше и дальше от замолкнувшего уличного репродуктора и наконец там, где парапет еще
не был восстановлен и открывался крутой речной обрыв, остановилась, качнувшись вперед.
— Э, нет, сестренка, — сказал кто-то за ее спиной, крепко ухватив за плечо. — А я — то думаю: “И что
она бродит в потемках!”
Перед ней стоял парень, старше ее несколькими годами, простоволосый, слегка навеселе:
— Ну, что натворила? Выкладывай.
Потрясение ее было так сильно, что она тут же принялась рассказывать, дрожа всем телом. Он ходил с
нею до самого утра взад и вперед по набережной, хмель из него вышибло. Это была очень длинная ночь, в
которую уместилась вся Тамарина жизнь. Иногда парень прерывал: “Стой, стой!” И записывал Тамарины стихи.
Они ему нравились. Или принимался откровенно хохотать.
— Ох, дура!
И она тоже понемножку улыбалась ему бледными губами.
Потом он задумался.
— Видишь, как все удачно складывается в жизни, — сказал он. — Сегодня у нас была заводская свадьба,
я оттуда и шел, а со мной рядом весь вечер сидел наш секретарь райкома комсомола Толя Бритаев, он меня
теперь знает, и я его знаю. — Парень выдрал листок из записной книжки и размашисто написал: “Бритаев Л.
В.”. — Приходи к нему послезавтра. Ты в какую смену работаешь? Порядок. Говорить ничего не надо. Я все сам
сделаю. Приходи и стихи приноси. А если что не выйдет, так сразу ко мне. Ну!
Он протянул ей руку, стиснул от полноты сердца, и они расстались.
Больше этого человека Тамара в жизни не видела. Только много позже она спохватилась, что он забыл
сказать ей свое имя и адрес. Но его добрая рука продолжала действовать. Бритаев долго разговаривал с нею,
велел принести в кабинет подшивку областной газеты, прочел фельетон, одобрил его, слушал стихи. Разговор
шел деловой. Бритаев позвонил в одно, в другое место — и судьба ее была к вечеру решена: она стала работать
в областной молодежной газете. Коллектив там был свойский, не очень умелый, но ревностный. Много ездили
по колхозам, статьи и заметки писались горячие.
Раза два Тамара встречала еще Бритаева, он интересовался, как дела, но это уже мимоходом. А она не
смела спросить фамилию того парня, который ходатайствовал за нее. Ведь она не знала, что он говорил тогда;
может быть, что они были знакомы с самого детства!
Из армии Володька Барабанов взял направление в область, где жила Тамара. Она не писала ему полгода,
но он надеялся ее разыскать. В первый же день в горкоме партии ему предложили поступить на краткосрочные
сельскохозяйственные курсы, с тем чтобы, возможно, стать председателем колхоза. Барабанов согласился.
Тамару он еще не нашел. Но зато в первый же вечер на танцплощадке встретил Римму.
— Это ты! — сказал он. — Вот здорово!
Римме минуло двадцать четыре года. Из маленькой лебеди она превратилась в серую утицу: не слишком
подросла, не слишком раздалась вширь, но что-то в лице у нее изменилось, пропал блеск юности, то розовое
сияние, которое овевает самое некрасивое существо, превращая его хоть ненадолго в цветущую яблоньку. Она
не просто обрадовалась Барабанову, она сразу предъявила на него права.
Ведь это же был ее Володька, который когда-то так отчаянно любил ее, что решался на самые
