— Послушай, — сказала Тамара теперь. — Пойми меня правильно, Володька. Тебе надо отказаться.
— Как отказаться?! Ты думаешь, я провалю?
— Нет, просто рано еще все это. Ну что ты знаешь? Кто знает тебя? Где ты работал? Какое моральное
право имеешь руководить целым районом? И неужели не понимаешь: все это затеяно именно потому, что
Синекаев ждет от тебя полного послушания? Тебе поневоле придется стать покорным ему, чтобы удержаться.
— Что ты придумываешь, Томка, — расстроенно проговорил Барабанов. — И почему ты так судишь о
Синекаеве? Ты же не знаешь его.
— А ты помнишь Юрочку Крупнова? — спросила с живостью она.
Тогда Барабанов озлился окончательно:
— Так вот ты с кем уже меня сравниваешь!
Был у них в школе Юра, мальчик с простодушным детским лицом. На одном собрании девочки дружно
проголосовали за него, он стал секретарем комсомольского комитета. Раза два выступил чистосердечно и
горячо. И вот его стали “двигать”. В институте он учился, получая повышенную стипендию. После окончания
сразу сделался большим человеком. Он и сам был немного ошеломлен. То, чего он не умел, приходилось
скрывать. Сознание неуместности — тяжелое бремя, и Юрочка принялся даже убеждать себя, что “там” знают
лучше. Значит, он достоин. Он как раз то, что нужно. И когда возле него оказывались люди умнее,
проницательнее, талантливее его, он уже смотрел на них с тревогой; рядом с ними он проигрывал. А он, сам не
заметив как, привык к персональной машине, к неслышной поступи секретарши. Ко всему тому, что дается
человеку, чтобы он мог лучше, продуктивнее работать ради общего блага, а ему, Юрочке, досталось даром, по
ошибке. Одни вознаграждения, без той отдачи, которая полагается за это.
— Вот ты с кем меня сравниваешь! — горестно повторил Барабанов.
Напряжение этого разговора, то внутреннее недовольство, которое грызло их изнутри, разрешилось
странно. Чувство поблизости, разъединенности не могло долго продолжаться: молодость ищет солидарности во
что бы то ни стало. И они уже возле Тамариного дома, долго и сердито споря перед этим о правоте или
неправоте Володиного решения, вдруг прижались друг к другу и поцеловались. Губы у обоих были теплые.
Огромное чувство облегчения охватило их. Они даже не ощутили неловкости; просто доброта, в которой они
так нуждались, взяла их за руки и привела друг к другу.
— Ах, если б ты тоже могла поехать! Если б ты была всегда со мной! — пробормотал Барабанов в
страстном сожалении.
— И все-таки откажись, Володя, — в последний раз попросила Тамара, подняв к ному лицо.
Он ответил, обретая всю свою прежнюю резкость:
— Нет!
Перспектива новой жизни уже закружила и опьянила его. Ему не терпелось показать себя и испытать
силы в Сердоболе.
С тех пор они встречались уже редко, разговаривали плохо, оба внутренне стыдясь этого.
Иногда он проезжал мимо; “ГАЗ” расшвыривал грязь или снег, и комья долетали до Тамары. Раза два он
подвез ее.
Он бы с огромным наслаждением вообще возил ее по району, но не смел этого предложить. А ей
казалось, что если не сейчас, то потом, со временем, привыкнувший к своему переднему сиденью в машине, как
и к столу в райисполкоме, он повторит судьбу Калабухова и Юрочки. В общем Тамара была фанатичкой, хотя и
фанатичкой добра.
Такая нетерпимость понемногу должна была уходить вместе с детством. Но Тамара всегда оставалась
беспощадно честной: знать все до конца. Знать и действовать.
Впоследствии, заражаясь ее непреклонностью, Павел вместе с тем понимал многое глубже и шире и
пытался уберечь ее от наивного пуританства, оборотной стороной которого может вдруг оказаться и чистейшая
демагогия. Он понимал это очень хорошо и разъяснял ей терпеливо.
Но вначале она только раздражала его. Многие ее поступки казались ему вызывающими и неуместными.
Это ведь она, Тамара, пристала однажды к пятерым грузчикам на товарной станции, которые со всего размаха
швыряли на платформу кирпичи, и, жалкая, растрепанная, зазябшая в своем смешном вытертом пальтеце,
осыпаемая вслед бранью, бросилась наперерез райкомовской машине, в которой сидел Павел. Окликнула его и
остановила, раскинув руки в стороны. Ему стало на мгновение неловко перед шофером, но он вылез, молча
выслушал ее, глядя поверх головы, подошел к платформе, усыпанной битым кирпичом — таким розовым,
недавно пропеченным, почти поджаристым на вид и вот уже превращенным в осколки. Павел произнес
несколько бездейственно начальственных фраз перед людьми, которые его худо слушали, и вдруг идиотизм
всего происходящего словно ударил по голове. Ведь он только что видел Сбруянова, которому предназначался
этот кирпич — этот лом! Павел вихрем вскочил в машину.
Только привезя Сбруянова на станцию, он вспомнил о Тамаре и оглянулся: где же она?
Между тем Сбруянов, сняв грузчиков, запечатал вагон какой-то совсем липовой пломбой, чем-то вроде
куска хлебного мякиша, на котором он, однако, оттиснул круг правленской печати. Грузчики, вступившие было
