хотелось чувствовать себя свирепым, жадным к грубым радостям жизни. Он крепко, рывком, как никогда
раньше, притянул к себе Ларису, придавив ее губы тяжелым поцелуем, и, прежде чем она успела ахнуть, повлек
в густой смородинник, раздвигая плечом кусты. В намерениях его нельзя было сомневаться. Лариса дернулась,
но руки его оказались слишком сильны для нее.
Хотя было еще светло, в окнах зажигали свет; Павел с той же пьяной предусмотрительностью подумал,
что из дома их не увидят.
В кустах было тепло и душно. Особенно суха была земля. Прислонив Ларису к дощатому забору
(сплошному, без единой щели), Павел нащупал коленями колючий сор и еще подумал смутно, какой-то начисто
отброшенной сейчас частью своей души, что Ларисе будет неловко… но уже опрокидывал ее на эту жесткую
сорную землю, и вдруг в последнем брызнувшем луче света он увидел то, на что избегал смотреть все это
время, — ее лицо, плаксиво исказившееся, с выражением горести и испуга. Горошины слез катились по
круглым щекам. Он разом остыл и насупился.
— Не реви, — прохрипел он, отодвигаясь, — я же ничего не сделал тебе.
— Ничего? — с сомнением протянула Лариса. — А если будет ребенок?
Павел не мог не расхохотаться:
— Откуда?!
Он увидел, что она просто ничего не понимает. Но его подобревший смех вывел ее из оцепенения, и она,
припав к его груди, заплакала уже в полную силу, цепляясь за него, как за единственную свою ограду против
того страшного, что чуть не случилось с нею.
Павел пристыженно гладил ее волосы, чувствуя, как его заполняет виноватая нежность, такая, подобной
которой ему еще никогда не приходилось испытывать. И что эта нежность порабощает его больше, чем всякая
страсть.
— Не плачь, не плачь, — повторял он покаянно, — я женюсь на тебе. Хочешь? Пойдешь за меня?
— Пойду, — всхлипнула Лариса.
Он опять развеселился:
— Да ты хоть знаешь, что это такое: замужество?
Он поднял ее мокрое лицо за подбородок, и она храбро поглядела на него своими наплаканными
серебряными глазами, вздохнула и тоненько, полушепотом попросила, ловя его взгляд:
— Поцелуй же меня, пожалуйста…
Он наклонился и некрепко прижался к ее раскрытым губам. Поцелуй этот показался ему бесконечным и
вязким; он не мог от нее оторваться — или, может быть, это она уже не отрывалась от него? — но странно, что
кровь не стучала у него в висках, как за минуту перед этим. Ее ноготки впились в его ладонь, и она слабо, но
настойчиво приблизила его руку к своей открытой шее, а он почти машинально скользнул ниже, к груди. Но
тотчас отодвинулся, посмотрев в ее лицо со смутной тревогой. В сумерках было уже плохо видно, но губы,
протянутые ему, оставались все так же доверчиво открытыми, дыхание ее было легко, а шея в смятом вырезе
платья белела по-прежнему невинно.
— Я женюсь на тебе, — повторил он решительно. — Но теперь пойдем отсюда.
Она тотчас встала и, цепляясь за его руку, вышла на вечерний свет. Она не озиралась по сторонам,
спокойная в своей уверенности, что отныне принадлежит ему и он сам будет отвечать за нее перед миром.
Так они и вошли в комнату к матери, где перед зажженной лампой сидел один из приятелей Павла и,
дожидаясь его, закусывал солеными огурцами.
Павел сухо, как показалось ему самому, объявил о том, что они с Ларисой завтра расписываются. И что-
то в его тоне было, исключавшее расспросы и шутливые словечки на этот счет. Лейтенант поднялся с
вежливыми поздравлениями, а мать скользнула зорким взглядом по своему детищу: не нуждается ли оно в ее
защите? Но Лариса стояла рядом с Павлом, прилепившись к нему, и впервые на ее лице было выражение
решимости, словно она готова была скорее окаменеть, чем сдвинуться с места.
Однако они не расписались на следующий день, и вообще это отодвинулось на неопределенное время.
Следующий день был воскресным, когда закрыты все гражданские учреждения и только военная машина
продолжает вертеться. К вечеру воинская часть Павла, расквартированная в городке, неожиданно погрузилась в
крытые тяжелые “студебеккеры”, готовясь к отбытию. И вот, казалось, должна была начаться отчаянная сцена
прощания, чего Павел и боялся и одновременно ждал с болезненным любопытством. Но Лариса не плакала, не
кричала, она просто держалась за него, будто ее маленькие пальчики свела судорога. Только один раз она
спросила, когда никого не было в комнате:
— Ты правда вернешься?
Он честно пообещал:
— Да. Живи спокойно.
Она коротко вздохнула и выпустила обшлаг его шинели, а он, нагнувшись, поцеловал ее с ощущением
уже полной невозможности оставить ее теперь.
И все-таки, едва он уехал, образ Ларисы так быстро стал тускнеть в его воображении, что ему нужны
были уже некоторые усилия, чтобы думать о ней. Письма, которые приходили от нее, были не тронуты
червоточиной сомнений. Она не напоминала ему, не спрашивала ни о чем, она просто ждала. И он знал, что она
