не может быть заменено другим. Счастье — это когда наступает то, чего всегда не хватало в жизни. Оно ставит
межевой столб между тем, что было и что станет после. Никогда не бывает таким ясным сознание, как в этот
момент, потому что наконец-то осуществилась полнота чувств.
А в Сердоболе жизнь тоже повернула так круто, так вдохновляюще, что не у него одного захватило дух.
Приехал Чардынин. В кабинете Синекаева, уже нетопленном, собралось человек двадцать. Почти все сидели в
пальто, женщины опустили платки на плечи. За окнами теплился мутный, процеженный сквозь тучи свет
уходящего дня. Весна стояла удивительная: с начала апреля отовсюду, изо всех подворотен неслась звонкая
песня льющейся с крыш воды, но ветер был ледяной. Весь воздух наполнялся иногда таким яростным густым
крутящимся снегом, что Сердоболь исчезал в белом мареве. Но выглядывало солнце, и снег уже превращался в
летящие лепестки: они плыли сверху, снизу — со всех сторон.
Прибежал Барабанов в накинутом щегольском полушубке и круглой меховой шапке, которую он сдвинул
несколько на лоб, приобретя сразу ухарский и небрежный вид.
Гвоздев был в серой гимнастерке, перепоясанной желтым ремнем с бронзовой звездой. Разбегаясь ото
лба, волосы его лежали влажными вороновыми перьями. Полуприкрытые глаза вдруг поднимались, серые
зрачки придавали лицу стальную остроту. А вообще-то лицо было молодым, любознательным, с яркими, плотно
сжатыми губами.
— Здесь Сбруянов? — спросил Чардынин, оглядывая всех и здороваясь.
Тот встал, мешковатый, безотказно дисциплинированный.
— Здесь, товарищ секретарь обкома.
— А Гвоздев?
— Я. — И приподнялся, неприметно играя насмешливым взглядом: “Меня, Гвоздева, не заметил? Ну-
ну…”
Шашко с готовностью достал блокнот, примостил его на жирных коленях. Гвоздев держал карандаш
между пальцами, как папиросу, и смотрел в окно: весна, весна, ан и зима!
— Хотел я с вами посоветоваться, — сказал Чардынин. — Вот вы хлебушек часто сдаете за счет крепких
колхозов, да и картофель тоже. Нет, это не только в районе начинается, но и от нас — обкома, облисполкома
идет. Хотя, сознаюсь, в противовес решениям ЦК. Бывает, не хватит для плана тридцати-сорока тонн в
последний момент, не хочется плохо выглядеть, ну и просим вас, товарищ Гвоздев, товарищ Шашко, —
подмогните! А несдавшие колхозы продолжают висеть на шее района гирей. Хозяйство в целом топчется на
месте. За несколько лет скота у нас не прибавилось, а область тем не менее смогла дать мяса в два раз больше.
Как? Покупали скот у населения. В частном пользовании коров стало чуть не втрое больше, чем у колхозов.
Кредиты, взятые у государства, шли на покупку скота для… государства же!
— А чем плохо, если колхозник погодует телочку три года и сдаст нам готовую коровку? — явственно
пробормотал кто-то, сомневаясь.
— А тем, что мы разлагаем и колхозы и колхозников. Некоторые приспособились: по две коровы
продают, шесть-семь тысяч выручают, а другой на трудодни за два года столько не получит. Колхозное стадо у
нас в заброшенном состоянии. Даже в лучших колхозах спрашиваю: где телочки от коров, которые дают по
двадцать пять литров? Ни одной нет, всех на базу сдали: они крупные, вот их и пустили на мясо, а оставили
растить мелкоту.
— Корма… — опять вздохнул тот же голос.
Чардынин живо обернулся к нему:
— Вот именно! В них уперлись. Порядок надо на земле наводить, другого выхода нет. Ну, побеседуем?
Даст это пользу делу, не потеряем время впустую?
Улыбка чуть тронула губы Гвоздева.
— Если после разговора будут приняты меры.
— Конечно, иначе и собираться не стоило.
Чардынин оглядел всех. Ему нужно было чувствовать ответное движение в слушателях.
— Земля у нас дошла до стыдного состояния, товарищи. Тот, кто собирает по семь центнеров зерна с
гектара, еще кое-как сводит концы с концами. А если меньше, то хозяйство работает уже в сплошной убыток.
Может быть, кто скажет: а что же раньше-то думали? До седины дожили, хозяйствовать не научились?
Действительно, чего проще, казалось: в первый же день после войны и начать с земли как основы всего:
добывать торф, возить известь, удобрять поля. Но ведь мы не сидели сложа руки. В каждой работе есть свои
закономерности. Идеи, как бы ни были они великолепны, сами по себе бездейственны, пока жизнь не подведет к
ним вплотную. Так же как и учение сильно только учениками, а не количеством цитат, пущенных из него в
обращение. Мы в нашей области, которая досталась нам в головешках и развалинах, прошли несколько трудных
этапов. Они уже позади. Вспомните, товарищи, какими были скотные дворы: коровы по рога в навозе! Иногда
дешевле вставало перенести хлев на новое место, чем вычистить его. Что сделали тогда коммунисты? Взяли
лопаты, пошли на фермы. Работали сами и повели людей. Потом наш новый сорт льна, он стал рычагом, поднял
материальную заинтересованность колхозников. Но разве мало мы за него боролись? Сколько этот вопрос
