местах, опустив крылья, тускло поблескивая кистями. О них говорят, ими клянутся или укоряют, а они
неподвижно дожидаются вот этого своего дня, чтобы открыть торжественное шествие. “Вы несете нас над
головами, — безмолвно обращаются они к каждому, — и мы уже не куски бархата, обшитые бахромой. Мы
ваша совесть и все сорок лет советской власти. Мы знавали не только победы. О, нам нужно было много
мужества, чтобы, наклонив вперед свои древки, идти, принимая на себя выстрелы и отражая хулу. Но мы были
всегда над вашими головами. Да, мы красного цвета, потому что готовы к любым битвам. Социализм — все тот
же красноармеец в буденовке, часовой на страже мира, когда континенты горнят тревогу”.
И то, что за минуту перед этим Павлу казалось бледной наивной копировкой парадов Красной площади,
к которым он привык, вдруг обернулось другой стороной. Прищуренные глаза Ленина, приближенно
исполненные районным художником, глядели поверх площади. Молча шли знамена и вели за собой Сердоболь.
Синекаев на дощатой трибуне стоял выпрямившись. Барабанов безостановочно кричал приветствия, а
Таисия Алексеевна слушала его, чуть приоткрыв в волнении рот.
Открытый, обращенный ко всем взгляд Синекаева слегка поколебал Павла.
— Сегодня вы к нам, — сказала ему Софья Васильевна, протискиваясь к трибуне. Синекаев,
спускавшийся по лесенке, кивнул, подтверждая.
Однако вечером, когда от стола уже отошел Гладилин, нагрузившись до утомления, а Барабанов со своей
Риммой пробовал танцевать под радио в свободном углу комнаты, Павел опять заговорил о Шашко. К чему
делать из этого секрет? Каких кривотолков бояться?
— Ну, Первое же мая! — тревожно прервала Софья Васильевна, глядя на помрачневшее лицо мужа, и
поспешно наполнила рюмки.
— За рассекречивание всех секретов! — с хмельным вызовом сказал Павел, вскидывая рюмку вверх. И
неуклюже сострил: — Хотя тогда начальству жить станет неинтересно: чем оно будет отличаться от простых
смертных?
— Дешевая, обывательская острота! — Синекаев нервно моргнул синим, с отметинкой веком. И
продолжал чем дальше, тем громче: — Или не знаешь, откуда это идет, кто пытается вбить клинышек, считает:
кому сколько зарплаты дают, кто к каким грифам допущен?..
— Только не говорите, что и я обыватель, — пытаясь остаться в рамках шутки, проговорил Павел.
— А недалеко уж от этого, — прохрипел задохнувшийся Синекаев.
Павел развел руками. Они сидели, не глядя друг на друга, ели, пили, чокались, но с отчетливым чувством
утвердившегося недоброжелательства, которое уже, казалось, невозможно будет затоптать впоследствии.
“Ну что произошло? — повторял Павел, возвратившись домой и чувствуя, как у него противно ноет под
ложечкой. — Переубедил он меня? Нет. Почему же мне так неуютно, гложет сознание ошибки? Чьей ошибки?
Неужели все это только от разочарования в человеке? Оттого, что Синекаев, оказывается, не умеет смотреть
поверх сегодняшних дел? Или не хочет? Зачем он так кричал? От желания казаться правым? А почему волнуюсь
я? Сокрушаюсь, что теряю дружбу секретаря райкома, при которой мне живется легче, удобнее? Сейчас со мной
больше считаются в районе. Я осыпан маленькими, почти незаметными благами, которые так ценны здесь. —
Ему было стыдно, но он продолжал с хмельной беспощадностью: — Неужели для меня уже так много стали
значить хорошая комната, машина лишний раз, что-то вне очереди?..” Уныло он сидел минуту за минутой, пока
радио не замолчало. Тогда лег, натянул одеяло на самые уши и, прежде чем заснуть нелегким сном, проговорил
почти вслух: “Но что же мне делать, если все получается так? Я не могу не видеть того, что видел, и
соглашаться с тем, с чем не согласен. Значит, остается Чардынин?”
И все-таки, когда на следующее утро Синекаев позвонил ему в редакцию, он обрадовался. Такие звонки
не были редкостью. Чаще Синекаев звонил по делу, но иногда, оставаясь на какие-то минуты один в своем
кабинете, просто давал себе и короткий роздых.
— Вот что, — сказал он без всяких предисловий, — на следующей неделе Сбруянов и Шашко будут в
райкоме. Начнем заниматься твоим делом. Удовлетворен?
— Да! — Павел мгновенно сбросил тяжесть вчерашних черных мыслей о Синекаеве. — Вполне, Кирилл
Андреевич!
В нем все ликовало. Но Синекаев не стал продолжать, словно и это сказал по принуждению. Звонок его
был вызван вот чем.
Прошлой ночью, когда гости наконец ушли, расстроенная Софья Васильевна спросила мужа:
— Почему ты так говорил с Павлом Владимировичем? И что за история с Шашко?
Синекаев подбивал кулаком подушки. Он не был пьян, но отяжелел и сердился. Сначала вяло и неохотно,
но потом, вновь раздражаясь, ответил:
— Мало районной соли съел твой Павел Владимирович, вот что. Уперся в какую-то мелочь и готов
трубить о ней на весь свет, как о великом открытии. Ну пусть даже не мелочь. Хорошо. Но, Соня, ты же должна
понять: это все-таки не главное сегодня. Главное — за волосы хоть, а вытянуть район! И Шашко много помог в
