пятьдесят четвертом году, мы уже можем и обязаны вглядеться в детали, разобрать экономику Братичей и
Большан по отдельности. Как вы мыслите, товарищи?
— Да, — отозвался Якушонок, забыв о своей ревности.
— Так-то оно так, — вздохнул старичок. — Только не мы это с вами решаем, Федор Адрианович.
— Решаем не мы, но, если не возражаете, сделаем вот что: вы подготовьте вместе с Любиковым все
нужные материалы по району, по каждой культуре — и свои соображения тут же. Не пожалеем времени,
посидим над этим вопросом месяц-два. Мы считаемся, как известно, хорошим районом по области, Озерский —
плохим, а условия у нас одни и беды одинаковые. Вот и соберемся все вместе, посоветуемся. А потом напишем
коллективное письмо в ЦК. Мозгов хватит?
Старичок-плановичок торжественно поднялся, словно подчеркивая, что рядом с этим высоким словом
шутки неуместны, и старомодно поклонился Ключареву.
— Заверяю вас, что мы с Алексеем Тихоновичем оправдаем ваше доверие. Разрешите пока что идти,
товарищ секретарь райкома?
Они вышли. Якушонок медлил. Он упрямо следил, как Антонина, задумавшись, рассеянно трогает
исписанные листики бумаги — письмо, которое она читала с Ключаревым до их прихода. Конверт лежал рядом
на столе. Но кому письмо и чье, разобрать издали было невозможно.
— А ведь у меня по существу тот же самый вопрос, Федор Адрианович, — сказала вдруг Антонина. — Я
вчера и с товарищем Якушонком хотела об этом говорить, да не успела.
То, как она вспомнила о вчерашнем дне, — мимоходом, буднично, — назвала его по фамилии, едва
взглянув на него самого (хотя вторая, разумная половина его существа отлично знала, что иначе и нельзя здесь,
в чужом служебном кабинете!), заставило Якушонка снова насторожиться.
— Да, Антонина Андреевна?
— Я не знаю, как мне быть с фондами. На больницу отпущены средства для приобретения мягкого
инвентаря, но у нас есть пока все необходимое: и одеяла и простыни. Однако если мы не истратим эти суммы,
то на следующие годы нам их не будут планировать, так мне сказали. И в то же время больнице нужны
тумбочки, кровати, табуретки. Наш завхоз сам сколачивает, потому что для этого подходящей графы в смете как
раз нет. Чего, казалось бы, проще? На отпущенные деньги купить именно то, что надо. Но мне сказали, что это
— чуть ли не государственное преступление: хоть ковры для кабинета покупай, лишь бы не выходить из графы.
А у меня никакого кабинета нет.
“Зачем же ты все это говоришь здесь, у него? Ведь ты хотела со мной…”
— Как вы думаете, Дмитрий Иванович, что можно посоветовать Антонине Андреевне?
— Ничего, — натянуто отозвался Якушонок. — Смета есть смета.
Ключарев встал и прошелся по кабинету из конца в конец, трогая волосы рукой.
— Я тоже ничего не могу поделать со сметой. Не писать же еще одно письмо в ЦК! А между тем я не
знаю большего зла, чем графа, линейка, за которую нельзя выйти, хотя бы даже для пользы дела! И получается в
результате, что мы не только совершаем иногда нелепые поступки, но должны их еще как-то оправдывать в
чужих и в своих, собственных глазах.
Антонина серьезно следила за Ключаревым. Во всей ее задумчивой позе с чуть склоненной головой и
особенно в этих устремленных глазах ясно было написано привычное согласие с этим человеком. Чувство,
хорошо знакомое и самому Якушонку.
Но что касается Антонининого взгляда, он хотел и прочел его сейчас превратно.
— И совсем уж плохо, — продолжал между тем Ключарев, — когда в графу попадает живой человек. Я
часто думаю, что больше всего нам мешает работать именно анкета. Не будь ее, мы бы вглядывались в людей, а
так есть анкета — и все, работа кончена. Ведь какой бой мне пришлось дать за Павла Горбаня сначала в
области, а потом в ЦК комсомола! Прямо как куриная слепота напала на людей: в трех шагах ничего не видят.
Бубнят, что он уже давно на организаторской работе, следовательно, имеет опыт… А что такое опыт? Другой
просидит на своем стуле двадцать лет, и все кричат — опыт! А он просто сидел, место занимал.
Антонина молча кивнула.
— Нет, уж тут я с вами не согласен, Федор Адрианович, извините! — не в силах больше сдерживаться,
раздраженно прервал его Якушонок. — С какой это стати мы должны применяться к капризам каждого? Одному
здесь не понравится, другому там: не кадры, а летучие голландцы. Кто погонится за интересной работой, кто за
легкой жизнью, кто за длинным рублем…
— Так я не о том, — удивленно проговорил Ключарев.
— Нет, о том! — почти закричал Якушонок. — А куда вы дели долг человека перед государством? Он
хочет только все брать, этот ваш Павел Горбань, а мы еще нянчись с ним, проявляй чуткость, создавай условия!
Какое он имеет право не уметь работать на том месте, где его поставили? Если именно это нужно сегодня
стране!
— Но нужно и другое, — возразил Ключарев хмурясь. — Водить трактор, может быть, еще важнее, чем
сидеть в райкомовском кабинете.
Якушонок саркастически дернул щекой.
— Да, сейчас он случайно угодил в точку. Нужны механизаторы, а у него влечение души. — Якушонок
