подумала, наклонилась, подышала на руку, чтобы согреть ее, потом, решившись, потянула полушубок, которым
он накрывался, и прикрыла его хорошенько, до самого горла. Ключарев глубоко вздохнул, но не проснулся.
Женя подождала еще мгновение, потом вернулась на свое место и, уже не чувствуя утреннего колючего
воздуха, все с тем же ощущением теплоты и радости на сердце крепко уснула.
4
Бывает, время вдруг останавливается. И дни идут как обычно, сменяются ежедневные заботы; говоришь,
споришь, смеешься даже, утром выпиваешь горячий чай, вечером ложишься в свою постель — и все же вокруг
тебя словно безвоздушное пространство.
У Филонкина снова поднялась температура. Антонина смотрела на градусник, и лицо ее под пытливым
взглядом двух лихорадочных глаз было спокойно, по-домашнему тихо. Такой ее знали только больные. Для
Филонкина, обросшего седоватой щетиной, она была сейчас дороже матери, важнее всех на свете.
Она доктор. Она всемогуща. По одному ее слову летят в Городок самолеты, чтобы доставить ему
сыворотку. И, благодарно повинуясь ей, он терпит боль. Он верит ей так безгранично, что у него нет даже
страха перед близкой смертью, хотя она уже коснулась его тела: скрутила судорогами мышцы, посыпала серым
пеплом лицо. И сейчас он смотрит не на стеклянную трубочку с ртутью, которую Антонина задумчиво держит в
руках, а только на ее лицо. Смотрит преданно, горячо, с немым вопросом.
Антонина мимолетно касается ладонью его лба, и ее руки, туго перетянутые у запястий тесемками белого
халата, сейчас не только милосердны, но и полны власти.
Филонкин хочет изо всех сил показать, что он верит этим рукам, что он сделает все, что в его силах, и
даже пробует улыбнуться: мол, хорошо, доктор, дело идет на лад, — но веки его сами собой вздрагивают, лоб
покрывается испариной, и он тянется уже всем существом к ней, как ребенок к матери: “Помоги!”
Она улыбается ему одними глазами, строго поправляет одеяло, выходит неторопливой, ровной походкой.
Но он уже знает: она обещает ему жизнь. И успокаивается.
Жизнь, жизнь! Как вернуть ее Филонкину?
Она привезла его неделю назад посиневшего, с перекошенным лицом — яд столбняка проник в его
костистое тело.
Это был простой, малограмотный человек, полещук из деревни Пятигостичи, для которого любое
медицинское понятие исчерпывалось словами: “Надто болить у середине”. Это был очень мужественный
человек, которого она научилась уважать. Если он и не сознавал всей глубины опасности, то полной мерой
принимал боль и молча переносил страдания.
Антонина знала только одно: она должна была его спасти! Она должна была его спасти, потому что
ценила этого человека и верила в его нужность на земле. Потому что у него были дети и жена, которая не смела
голосить, а только молча стояла у крыльца, провожая глазами докторку. Наконец потому, что он так безгранично
верил ей, Антонине, а следовательно, и Советской власти, которая прислала ее сюда.
Она должна была его спасти, а яд столбняка между тем все сильнее скручивал его бедное тело.
Однажды ночью Антонина даже подняла звонком Ключарева: ей нужна немедленно сыворотка, а область
велит подождать денек-два, пока подвезут на базу.
Ключарев, всклокоченный и сонный, в одном белье, тут же стал звонить прямо в министерство, в
Минск…
— Да, это говорит депутат Верховного Совета…
Кукурузник — легкая безотказная птичка санитарной авиации — вылетел еще до рассвета, и Филонкин
получил свои кубики.
Антонина входила и выходила из его палаты все тем же ровным шагом, ставила градусник, не позволяла
себе ни радоваться, ни огорчаться, и поэтому, может быть, Филонкин, все больше убеждаясь в ее могуществе,
становился сам увереннее, и, наконец, настал тот день, когда он вспомнил о домашних делах, съел суп,
послушал даже радио в стареньких эбонитовых наушниках (Антонина достала пару на всю больничку и очень
гордилась этим).
А она ушла к себе с ощущением огромной усталости, изнеможения и счастья. Весь день прошел под
знаком этой великой победы. О ней важно рассуждал завхоз, именинницей ходила санитарка.
И только вечером, когда Антонина открыла окно и подставила руку прохладным редким каплям, ее опять
охватила тоска. Она не видела Якушонка уже две недели! Но слышала стороной, что он уехал на днях зачем-то в
Минск. И сейчас, бесцельно следя за дымным светом луны, она мысленно совершала с ним этот путь: сначала
машиной до ближайшей железнодорожной станции, потом — поезд. Фыркая и раскидывая клочья пара, он идет
по темной земле, и над ним та же латунная луна, то же дымное небо…
Каким пустым кажется ему, должно быть, уют купированного вагона! Сосредоточенно читают попутчики
— трое молчаливых людей. Ровно и тепло горит электричество; зажжены все верхние лампы и настольная тоже.
От станции до станции… От станции до станции…
Ей хотелось, чтобы все это поскорее кончилось, прошло, как горячка. Ведь она сказала себе еще десять
лет назад: ничего никогда больше не будет. И так гордилась своей твердой волей!..
