Лицо у него было бьющее энергией: круто вырезанные ноздри, ярко-желтые глаза, взгляд пристальный, иронический. Помнет щеки, вскинет бровями морщины на лоб, послушает, перебросит длинную руку за спинку стула, маленький сжатый рот изогнется пониманием; обернется круто, посмотрит в упор на кого-нибудь: «Интересно ты мыслишь, товарищ!» Посреди самого добродушного разговора у него бывал и особый взгляд «сбоку», мгновенный и предостерегающий, похожий на желтое метнувшееся тело тигра в зарослях. Но когда он увлекался, как мягко вибрировал его голос и как прямо, светло смотрели те же глаза! Он был обаятелен, этот человек. Он протягивал руку щедрым движением, пожатие его было крепко, словно он хотел притянуть к себе. И он любил такие «притягивания»; в какой-то мере это было смыслом его жизни. Он хотел и добивался вокруг себя атмосферы расположенности. Хотя никто бы не сказал, что он не мог быть несправедливо резким. Однако даже сама его пристрастность служила как бы залогом его искренности: он мог «перегибать», но не лукавить! Когда тут же, в присутствии Павла, к нему вошел агрессивно настроенный узкоплечий юноша, студент, и еще от порога, подбадривая сам себя, намеренно громко, вызывающе спросил: «Когда вы почините крышу в доме моей матери?» — синекаевский взгляд прошел целую гамму оттенков: от настороженности и неприятного недоумения до холодной, а потом уже абсолютно корректной вежливости, приправленной любопытством.
— Крыши — в ведении отдела коммунального хозяйства, — сказал он. — Обратитесь туда.
— Я уже был. Они тянут. А вы райком, вы и занимайтесь. Не думайте: я добьюсь. Меня в институт не принимали, а я тоже добился.
— Так тут особенно нечего добиваться, молодой человек, — внезапно почти ласково сказал Синекаев, так что Павел даже подумал: не сдался ли он крикуну? — Я сейчас позвоню в ваше домоуправление… Какая улица? Так… Я позвоню, договоримся: дадут вам лист железа; полезайте на крышу и почините.
— Я сам?!
— Вы. А что?
— Это не мое дело.
— Почему? Дом ваш, вы уже взрослый, вот и помогите своей матери.
— Я студент, а не ремонтный рабочий; не думайте, шуточками не отделаетесь.
Миролюбие не оставляло Синекаева, хотя предостерегающая желтая искра уже прошла по его зрачку.
— А я не шучу. Вы знаете, почему отказываетесь? Молотка не умеете держать в руках, вот в чем дело. Стыдно, молодой человек.
Тот смотрел на него несколько секунд, тяжело дыша:
— Значит, это все, что вы можете мне сказать?
— Все. Берите лист железа и работайте.
— Не стану. Но я так не оставлю…
— Как хотите. Жаль, плохо вас воспитала мать. И институт, кажется, зря тратит деньги.
Павлу, невольному свидетелю этой сцены, захотелось как-то откликнуться.
— Какой разболтанный и… скверный парень, — неуверенно сказал он, когда тот вышел.
— Нет, почему скверный? — рассеянно отозвался Синекаев, ища что-то среди бумаг. — Наоборот, скорее всего хороший. — Он мельком глянул на вытянувшееся лицо Павла и усмехнулся. — Вы в районах раньше жили? Нет? Так знайте: это надо большую храбрость — на первого секретаря вот так орать.
— А может быть, просто нахальство, — недовольно проговорил несколько сбитый с толку Павел.
— Может быть, и нахальство.
Он позвонил и позвал своего помощника:
— Не найду я никак, где докладная о ремонте квартир вдов. Такой фамилии у нас в списке не было? Не помнишь? Ну тогда узнай в течение дня, что это за семья, кто есть еще, кроме сына, и где именно он учится.
— Что вы собираетесь делать? — спросил Павел, заинтересованный.
— Если ремонт первоочередный — крышу починим. А со студентом пусть на комсомольском собрании поговорят в его институте.
— Но вы сами сказали, что он, может быть, хороший.
