Блищук долго не хотел отдавать печать. Уже почти все разошлись, а он сидел на своем председательском стуле, вцепившись руками в край стола. Лицо у него выражало полную растерянность, и все мысли, казалось, сошлись на одной: рушится долгая привычная жизнь, жизнь никому не подотчетного хозяина («Ключарев в районе, я здесь»), премированного главы знаменитого колхоза. Сейчас, если выпустить эту круглую печать из рук, встать из-за стола, больше уже не сесть за него, не вернуться!
Минуты — почти ощутимые — катились мимо, не оставляя никакой надежды. Что-нибудь придумать, что-нибудь сказать…
— Вы побачите, через две недели все у меня пойдет… Скажите, что сделать, — сегодня сделаю…
И уже знал, что говорит напрасно, сам не веря в это.
Борвинка, все так же закусив губу, написала акт. Блищук прочел его слово за словом, спотыкаясь на буквах, как можно медленнее, потом — как бросаясь в холодную воду — подписал.
Никто не заметил, как он встал из-за стола, как ушел. И только Клава говорила потом, что постоял он еще под окном, приподнимая край белой занавески…
— Ну, вот, — устало проговорил Ключарев поднимаясь, — вот и все. Через несколько дней созовем общее собрание, подберем толкового председателя.
Он оглянулся на оставшихся: обоих Семенчуков, парторга, Борвинку, Грудика. Клубы дыма медленно уплывали за окно. Вновь назначенный прокурор, только что окончивший вуз, которого Ключарев возил с собой по району, сосредоточенно перелистывал дела в оставленной блищуковской папке. Полный еще не притупившимся чувством новизны и важности своего дела, он то усмехался, то строго хмурился, словно всем своим видом хотел сказать: теперь все пойдет по-иному, уж я за это ручаюсь!
— Необходимо выяснить: нет ли поводов для вмешательства закона? — сказал он.
— Выясняйте. Это — ваше право.
Прокурору показалось, что секретарь райкома чем-то недоволен, может быть даже им самим, и он вопросительно взглянул на Ключарева. Его молодое лицо так ясно отражало каждую мысль, что Федор Адрианович невольно усмехнулся невеселой усмешкой.
— Пропал на наших глазах человек, вот что, товарищ прокурор!
Слово, которое так ненавидел Ключарев — «формализм», — сегодня было применимо к нему самому.
Он был формально прав. Он мог отчитаться за каждый свой поступок. Даже то, что казалось Пинчуку нерешительностью, промедлением, имело и смысл и оправдание.
— Нам уже ясно, что Блищук выдохся и тянет колхоз назад. Но если сегодня отстранить его, Большаны, пожалуй, нам не поверят. Когда коммунисты выносят решение, оно должно быть обосновано и понятно всем. Мало доказать с цифрами в руках, куда ведет Блищук колхоз, но надо суметь раскрыть и глубокую антиморальную сущность блищуковщины. Надо добиться того, чтобы колхозники почувствовали свою силу, свою, а не Блищука. — Так он сказал на бюро, и эти слова были даже запротоколированы. Его нельзя упрекнуть и в угодничестве. Он поступил вопреки воле облисполкома, который хотел бы, оберегая честь мундира, потушить дело Блищука, несмотря ни на какие запросы.
Ведь еще сегодня утром, когда Ключарев собирался в Большаны, в областных известиях сквозь шуршание и треск невнятно донеслись похвалы колхозу «Освобождение» Глубынь-Городокского района.
Шел разговор о льне и предполагаемом двухмиллионном доходе, потом перечислялось количество автомашин, скота, птицы… Ключарев вспомнил «куроферму» и невольно подивился: «Как это у них там все гладко получается!..»
Передавалось выступление Блищука: «Не только вырастить урожай, но собрать и обработать его». Слышно было плохо, но вот всплыл обрывок фразы: «У нас в колхозе всегда так…» И хотя дикторша читала однообразным, постным голосом, за этими словами встал живой Блищук с его линялыми, как застиранный ситчик, глазами и хитрым самолюбивым лицом.
Уже было недалеко до рассвета, когда Ключарев и прокурор легли, наконец, в пустой горнице Антона Семенчука. Дом был новый, просторный, тихий. За незавешенными окнами дремотно брезжило зарево летних созвездий. Тишина и ночные шорохи стояли у изголовья.
Прокурор нетерпеливо ворочался, боясь пропустить тот момент, когда можно будет начать разговор. Он слышал, что Ключарев не спит, и когда Федор Адрианович протянул было руку к френчу, накинутому на спинку стула, поспешно и обрадованно окликнул его:
— Вам спички? У меня есть!
Его переполняли впечатления сегодняшнего дня. Они казались ему сейчас значительнее и ярче, чем чуть ли не вся, взятая вместе, предыдущая жизнь. Глубынь-Городок — милая, невидная точка на Союзной карте — вдруг открылся перед ним целым миром, и он радовался, что попал в этот мир и стал уже его частицей. Ему льстило, что сегодня, когда он сказал на правлении несколько слов («Пусть не сложится у вас мнение, что кто-то свалил Блищука, тем более, что у него были тут всякие личные счеты, сами знаете, какие. Все дело в том, что он пел колхозников по неправильному пути. Люди должны ясно знать, в каком они государстве живут и каковы его законы»), его слушали с глубоким вниманием, почти с таким же, как и самого Ключарева.
