Технорук долго отнекивался, переступая с ноги на ногу: конечно, он это загрузит, недосмотрел. Но все равно проверено: для второго пресса условий нет.
— А я вам докажу, что есть!
В конце концов технорук загорячился:
— Мы по новейшей литературе работаем и лекции новаторов получаем! Например, кирпич закладываем по методу Дуванова…
— Но у Дуванова печь дает четырнадцать тысяч штук за смену, а у вас максимум девять. Значит, хоть закладка и идет по методу Дуванова, но обжиг по методу Бударного. Так ведь, товарищ Бударный?
Когда Якушонок уже собирался уходить, технорук спросил с видимым волнением:
— Будете завтра в области защищать печь?
Якушонок посмотрел на него без улыбки.
— Буду. Лично мне вопрос ясен: дело не только в недостатке людей, в плохом топливе или в том, что у печи большой разрыв между загрузкой и выемкой кирпича. Главное — организация труда плохая. Но это — дело поправимое. А печь нам действительно нужна.
Рассказывали еще, как недели полторы спустя в Дворцах Якушонок зашел в кузницу, где ремонтировали жатки.
Валюшицкий, кося исподлобья недоверчивым глазом, провожал его по деревне с таким видом, словно повторял про себя слова Маруси-кирпичницы: «Посмотрим, что это за зверь такой Якушонок!»
Якушонок, хоть и прочел нечто подобное на физиономии Валюшицкого, ничем не выказал своего неудовольствия.
Он шел с обычной для него бодрой деловитостью, и то, что Валюшицкий против обыкновения ни на что не жаловался, предоставляя новому председателю райисполкома самому разбираться в делах, тоже, казалось, нимало не смущало его. Только раз у него хитро изломилась бровь, и он оглянулся на Валюшицкого с немым вопросом: «А может, все-таки сработаемся, товарищ Валюшицкий?»
Кузница за высокими хлебами звенела стуком молотков. Уже шагов за сто к запаху травы и спелых колосьев примешивался запах жести, угля и угара. Зубчатые бороны и деревянные остовы жаток дополняли этот «индустриальный» пейзаж посреди готовых к жатве полей. Якушонок и Валюшицкий переступили порог, громко поздоровались. Мехи задышали медленнее. Подошел кузнец с картузом в руках, обожженным искрами (в углу, в синем дыму, полыхал горн), сказал в сердцах:
— Мы свое дело делаем, у нас все исправно, но что дальше, за то мы не отвечаем.
— Как не отвечаете? Неужели допустите, чтоб работа ваша по ветру пошла?
Из боковушки выглянул на голоса столяр, показал председателю колхоза лист фанеры:
— Из сельсовета принесли, говорят: нужна доска показателей по уборке. Самое важное это дело сейчас, говорят…
Валюшицкий побагровел от возмущения.
— Ах, холера их матери! Доска важна для уборки? А жатки? Один день погоды — и у меня все зерно на земле! Ты бы этот сельсовет послал…
Он вдруг оглянулся на Якушонка.
Тот подошел ближе, слегка покачиваясь на носках.
— Жать пора? — спросил у столяра.
— Пора, — ответил столяр, сокрушенно почесывая в пегих, разноцветных волосах.
— А вы что думаете делать?
— Да вот сам не знаю, что… Чи доску эту, чи жатки.
Якушонок крепкими веснушчатыми руками с короткими пальцами и широкими ногтями поднял лист фанеры, оттащил его в сторону, на груду стружек.
— Жатки, товарищ, только жатки.
В Братичах новый дом правления колхоза был построен так, что окна его лицевой и тыльной сторон вырубили по одной прямой, поэтому он просматривался насквозь.
— Любикова сейчас там нет, — сказал какой-то проходящий мимо колхозник, когда Якушонок начал подниматься на крыльцо. — Он, по-моему, возле силосорезки. Кликнуть кого-нибудь из ребят, чтоб вас проводили?
— Попробую сам добраться. Только покажите, в какую сторону.
Любикова он нашел в самом деле у силосорезки.
Они обменялись рукопожатием под такой отчаянный стук машины, что можно было только улыбаться друг другу, а слов все равно не разобрать. На одежде и в волосах Любикова застряли пахучие травяные обрезки, весь воздух выл и кружился зеленой метелью. Моросил дождь, травы пахли особенно пряно, так что даже захватывало дух.
— Дикорастущие! — прокричал Любиков. — А другие ямы кукурузой, суданкой заложим.
Они отошли в сторону и заговорили так, словно продолжали полчаса назад прерванный разговор. В отличие от Валюшицкого никакой настороженности у Любикова не было. Он смотрел спокойно, доброжелательно.
— Вот жалко товарищ Якушонок, не смогу я вам сейчас поля показать: у нас на сегодня правление колхоза назначено.
— Так у меня машина, — предложил было Якушонок, — тем более, пока соберутся…
Любиков покачал головой.
— У нас не опаздывают, — просто сказал он, — да и мне самому переодеться, побриться надо. Не в таком же виде идти! — Он похлопал себя по выцветшей гимнастерке, рябой от мелких оспинок дождя.
— Ну, нельзя, так нельзя, — согласился Якушонок, которому всегда нравилось, чтобы человек был хозяином на своем месте. — Не вам ко мне применяться, товарищ Любиков.
