“Садитесь”, – говорит Якубович. Блинов улыбается, как слепец на перекрестке, напряженно и потерянно. И что-то произносит. Что же, что? Ах да, вот это: “Я не вправе задавать вопросов”. Его голос тих, как и слепая улыбка, тих и невнятен. “Полно, какая китайщина, какие церемонии”. Это не он, не Якубович, это Флеров. “Нет, нет, я все понимаю… Все понимаю”, – продолжает Блинов, улыбаясь, как слепец, голосом тихим, невнятным.
Потом он просит свидания с Лопатиным, ему необходимо видеть Лопатина. А Якубович потирает кончиками пальцев виски. Да, вот так, сидя, потираешь ты виски. Тебе не в чем винить Колю Блинова, но его уже подозревают, а ты не вступаешься, не защищаешь, хотя веришь в него и веришь ему. Партионные интересы превыше всего, ты опасаешься ошибки. Хотя знаешь, что нет измены, а есть чудовищное стечение обстоятельств. Но ты молчишь, для тебя партионные интересы превыше личных, как будто бы не личности составляют партию, а что-то иное, отвлеченность некая.
“Где угодно, несколько минут, – повторяет Блинов. – Необходимо, поймите…” Нет, они с Флеровым не открывают, где Лопатин, они просят Блинова подождать. Всего лишь недельку-другую подождать. И Блинов уходит. Не оборачиваясь. И вдруг веет холодом, будто двери настежь.
Тогда Блинов ушел. Нынче он не уйдет. Куда ему идти? К перилам Литейного моста? Он не уйдет в такую ночь, когда ни ветра, ни звезд, когда город словно упакован в ветошь.
Память реставрирует то, что нужно, хотя не всегда нужно то, что она реставрирует. Якубовичу все чаще являлся Коля Блинов… “Твоих друзей, даже нелегальных, арестовывают, а ты, легальный, гуляешь на воле”. Вслух это не произнесено. Но уже страшно уловить осуждающий шелест чьих-то губ. И уже затылком, едва удерживая ровность шага, ощущаешь чей-то настороженный взгляд. Вот она, судьба Коли Блинова.
Якубович легко делился с товарищем последним полтинником, а Блинова не оделил толикой душевного тепла. “Партионные интересы превыше всего”? Нет, Блинов оказался превыше всего. Самоубийство – слабость, капитуляция? Ах, как простенько! На таких “откровениях” почивают, как на пуховиках. Дегаев всех забрызгал грязью. Блинов не стал отирать с себя эту грязь. “Я ни при чем, я обманут, как все…” Партия не была ему дивизией, войском, где подчиненный не в ответе за начальство. Блинов был слишком честен для того, чтобы остаться с опущенной головой. И Блинов бросился вниз головой.
Якубович не бросился. Говорил себе, что он действует. И верно, Якубович ездил в Киев, видел Мишу и Прасковью Шебалиных, тех, что раньше держали типографию у Кукушкиного моста. (Нет уже ни Миши, ни Прасковьи – тоже арестованы. А они-то, Якубович и Шебалин, полагали, что Судейкин унес в могилу дегаевские доносы.) В Киеве толковал Якубович с радикалами, был вхож в подполье. Потом – москвичи. Решено было рвать с заграничниками, поднимать незапятнанное знамя “Молодой партии”… Якубович действовал. Сколько было сил, столько и отдавал. Да много ль сил? Только Роза, его невеста, только Роза Франк знала, много ли сил…
Как и прежде, Якубович чуть не всякий день заглядывал на Пески к Розе. Он прозвал ее Сорокой. Оказалось – и это подтвердил Стародворский, – Розу еще в гимназии так дразнили. “Веселая она, – говорил Стародворский, – скачет, как сорока…”
Якубович и себе придумал псевдоним – Роза жила на Песках, и Якубович пошучивал: “Мой псевдоним – Песковский”. Она улыбалась: “Ты – мой храм на Песках”. Иногда горевала: “У нас с тобою всё на песке”.
Роза, Сорока – худенькие руки, тяжелая коса. Он говорил Розе: “Понимаешь ли”, – как говорят лишь тому, кто, конечно, понимает, все понимает.
