Глухая пора листопада полностью

Тихомиров и Ошанина знали. Он, Лопатин, не знал, ничего не знал. Правда, Ошанина вроде бы удерживала его: “Не спешите, Герман Александрович, сейчас очень опасно”. Он смеялся: “Ах, мать игуменья, в революции всегда опасно!” Теперь, зная, почему она говорила про опасность, он не мог объяснить себе эту тихомировско-ошанинскую утайку. Не мог, как не мог и Дегаев. Все понять – все простить? Да, но прежде надо понять, не так ли? Ты уезжал в Россию, где Дегаев все продал и предал, тебе давали адреса, явки и все такое прочее – и ничего, ни словечка о проданном и преданном…

Улица Флаттере, Париж. Она живет как в келье. Ты шутил серьезно: “Мать игуменья”. Якобинка и вместе как умная крутая настоятельница. Одной России дано лепить такое из помещичьих барышень. “Люблю и в то же время ненавижу русских крестьян за их покорность и терпение…” Любя ненавидеть – чаадаевская закваска. Где уразуметь ее “истинным сынам отечества”? Тихомиров и Ошанина – последние паладины, последние из учредителей старого исполнительного комитета… На rue Flatters живет Ошанина. Тихомиров приехал из Швейцарии позже, ты уж тогда перебрался в Лондон. Тихомиров приехал в конце сентября: в газетах было – на Северном вокзале, провожая тело Тургенева, венок от русских социалистов возлагал г-н Тихомиров… А летом в Париже была Ошанина. Она знала все. И ничего не открыла. Может, и ты был для нее “пушечным мясом”? Она же без обиняков: “Когда затевают захват власти, народ не больше чем пушечное мясо!” Она, конечно, видела, как ты колеблешься, ты, партизан, колебался формально принять хоругвь “Народной воли”. И даже укрылся ненадолго в Бретани, в суровой земле суровых кельтов, в туманах и ветрах. И на берегу океана, среди грубых, как погребальные дольмены, скал молил, подобно юноше из стихов Гейне: “О, разрешите мне, волны, загадки жизни…”

И опять на rue Flatters серый строгий блеск спокойных глаз, короткие фразы, срывающиеся с усмешливых губ Ошаниной: прежде всего практические дела, все прочее – от лукавого… Ты не дал решительного ответа, уехал в Лондон. Была хриплая осень, огонь в камине, старый Энгельс, скосив бороду, разбирал бумаги покойного друга, потом, откинувшись в кресле, говорил, что русская революция грядет, а Тусси, младшая дочь Мавра, смотрела на тебя печально и вопрошающе. И в сентябрьский четверг, полный мрака, ты написал в Париж, на улицу Флаттере: “Ваше благословение, мать честная игуменья…”

Шаркает осовелый маркер. Лица то будто вспухают, то жухнут в табачном дыму. Фигуры без пиджаков, без жилеток то словно вытягиваются, то укорачиваются.

Не играет уже Лопатин – отыгрывается. Законы упругости против него. Белые шары мечутся по жандармской синеве.

Разговор оборвался, как курок взвели: щелк – и враждебная тишина. Блинов пришел на Спасскую, к Якубовичу. У Якубовича был Флеров. Блинов поискал глазами Розу Франк, не нашел, ему почему-то стало легче.

– Садитесь, Коля.

Блинов улыбался напряженно и просительно, как слепой на перекрестке.

– Понимаю, не вправе задавать вопросы, но все ж позвольте…

– Что за китайщина, Николай? – с грубоватым нетерпением осведомился Флеров.

– Нет, нет, господа, конечно, не вправе, очень понимаю.

– Да мы-то, представьте, ничего не понимаем! – досадливо воскликнул Якубович. – Что это с вами в последнее время?

Как они увертываются, как увиливают! Недурно, коллеги! А едва вошел, разговор оборвался. Думаете, не заметил? Очень хорошо заметил, господа!

Блинов положил руки на спинку стула, раскачивал стул, улыбаясь улыбкой слепца. Ему казалось… Нет, он был уверен: от него отшатнулись, в нем сомневаются, он отщепенец. А “мистер Норрис” как в воду канул. Единственный, кому он, Блинов, дал некоторое доказательство своей непричастности к недавним арестам в провинции. Пропади все пропадом: он должен доказывать, что он не подлец. И докажет, докажет, коллеги, да только не на словах.

– Так вот, прошу вас: мне необходим Лопатин.

Якубович переглянулся с Флеровым. Блинов поймал их взгляд, понял по-своему, повернул и оседлал стул.

– Вы можете… Вы можете не давать явки, но не можете отказать в последней просьбе.

– Ничего не разберу, – рассердился Флеров. – Что за “последняя” просьба? Почему “последняя”? Да говорите наконец, Николай! И без того душу воротит!