— Ну, попросим водилу остановиться, чтоб Эва пересела на заднее сиденье. Тут мы его и сделаем.
— Значит, вы с самого начала решили применить оружие?
— Будь водила помоложе, то нет, не стали бы.
— А как бы вы тогда поступили?
— Задрали бы юбки повыше, и он бы сам остановился. А мы бы кое-что предложили.
— Что же именно?
— А вы как думаете?
— Значит, вы бы попытались заманить его сексом?
— Блин, словечки у вас!
Лётберг поспешно подался вперед:
— Ты бы выражалась поаккуратнее.
Соня Хёкберг посмотрела на адвоката:
— Как хочу, так и выражаюсь.
Лётберг пожал плечами. Валландер решил продолжить, и поживее:
— Но за рулем такси был пожилой человек. Вы велели ему остановиться. Что случилось потом?
— Я стукнула его по голове. А Эва ударила ножом.
— Сколько раз ты его стукнула?
— Не помню. Несколько раз. Я не считала.
— Ты не боялась, что он умрет?
— Нам были нужны деньги.
— Я спросил не об этом. Я спросил, сознавала ли ты, что он может умереть.
Соня Хёкберг пожала плечами. Валландер ждал, но она молчала. А он чувствовал, что в данный момент не в силах повторить этот вопрос еще раз.
— Ты говоришь, вам были нужны деньги. Для чего?
Вот она опять, легкая неуверенность, миг колебания перед ответом.
— Да так, ни для чего особенного, я же сказала.
— Что было дальше?
— Мы забрали бумажник и мобилу и пошли домой.
— Что вы сделали с бумажником?
— Деньги мы поделили, а бумажник Эва выбросила.
Валландер полистал мартинссоновские бумаги. В бумажнике Юхана Лундберга было примерно 600 крон. Его нашли в урне, там, где указала Эва Перссон. Мобильник взяла Соня Хёкберг, он был изъят у нее дома.
Валландер выключил диктофон. Соня Хёкберг наблюдала за ним.
— Теперь я могу пойти домой?
— Нет. Тебе девятнадцать. Иными словами, тебя можно привлечь к уголовной ответственности. Ты совершила тяжкое преступление. И останешься под следствием.
— Что это значит?
— Будешь сидеть за решеткой.
— Почему?
Валландер посмотрел на Лётберга. Потом встал:
— Думаю, адвокат тебе объяснит.
Валландер вышел из комнаты. Чувствовал он себя паршиво. Соня Хёкберг не притворялась. Она вправду была совершенно невозмутима. Он зашел к Мартинссону, тот разговаривал по телефону, но жестом указал на посетительское кресло. Валландер сел и стал ждать. Ему вдруг захотелось курить. Такое случалось редко, однако встреча с Соней Хёкберг здорово его вымотала.
Мартинссон закончил свой разговор:
— Ну как?
— Она все признаёт. И совершенно хладнокровна.
— Точь-в-точь как Эва Перссон. А ведь той всего-навсего четырнадцать.
Валландер взглянул на Мартинссона едва ли не умоляюще:
— Что вообще происходит?
— Не знаю.
Комиссар заметил, что Мартинссон злится.
— Черт побери, две молоденькие девчонки!
— Да. И похоже, они ничуть не раскаиваются.
Оба замолчали. На миг Валландер почувствовал себя совершенно опустошенным. В конце концов Мартинссон нарушил тягостную тишину:
— Теперь тебе понятно, почему я так часто думаю об уходе из полиции?
Валландер снова ожил:
— А тебе самому понятно, почему так важно не делать этого? — Он встал, подошел к окну. — Как Лундберг?
— Без изменений. Состояние критическое.
— Мы должны разобраться в этой истории. Независимо от того, выживет он или умрет. Напали они на него из-за денег, которые требовались им для какой-то определенной цели. А может быть, дело вообще совсем не в этом.
— В чем же тогда?
— Не знаю. Просто у меня такое ощущение, что тут все куда глубже. Но пока не могу сказать ничего конкретного.
— Все ж таки, скорей всего, они просто малость захмелели, а? И решили раздобыть деньжат. Не думая о последствиях.
— Почему ты так думаешь?
— В любом случае я уверен, что деньги им были нужны не «в общих чертах».
Валландер кивнул:
— Возможно, ты прав. Я и сам рассуждал так же. Но мне хочется знать, на что им требовались деньги. Завтра поговорю с Эвой Перссон. С родителями. Ни у той, ни у другой парня не было?
— Эва Перссон сказала, что у нее есть парень.
— Но не Хёкберг?
— Нет.
— По-моему, она врет. Есть у нее парень. И надо его разыскать.
Мартинссон записал.
— Кто этим займется? Ты или я?
— Я, — не раздумывая, сказал Валландер. — Хочу понять, что творится в этой стране.
— Мне же легче.
— Рано радуешься. Всем придется попотеть — и тебе, и Ханссону, и Анн-Бритт. Необходимо разобраться в подоплеке этого преступления, то бишь покушения на убийство. Или убийства, если Лундберг умрет.
Мартинссон показал на горы бумаг у себя на столе.
— Понятия не имею, как я разгребу эти завалы. Тут есть дела, начатые еще два года назад. Иногда просто руки чешутся отослать все стокгольмскому начальству: пускай объяснят, как с этим справиться.
— Они объявят это нытьем и скверным планированием. И что касается планирования, я отчасти могу согласиться.
Мартинссон кивнул:
— Иной раз пожалуешься — и сразу вроде как полегчает.
— Знаю. Со мной та же история. Уж и не помню, когда мы успевали делать все, что нужно. Теперь приходится выбирать самое важное. Надо поговорить об этом с Лизой.
Валландер был уже в дверях, когда Мартинссон остановил его:
— Знаешь, вчера вечером, перед сном, мне кое-что пришло в голову. Ты давно был на учебных стрельбах?
Валландер задумался:
