Дружище, в то самое время я окончательно узнал что палочки Коха неторопливо разъедают изнутри мои легкие и, ты не поверишь, как я обрадовался этому известию! Я улыбаясь бродил по лагерю, наблюдал за всеобщим шевелением, переходил из барака в барак, разговаривал ни о чем не грустил… Чем заняты дни этих людей? Ради чего даны им имена? Зачем они строят какие-то планы на будущее, когда настоящее в полной мере помещается в десятикубовую склянку из под пенициллина? И я чуть было не осудил их… Но увидел вдруг самого себя — живущего в вечной клетке — и тогда уж предо мной соткался вопрос: «А для чего и ради чего живу здесь я?» Ведь и мне известно о существовании другого мира, от которого мне достается лишь худшая часть… И можно все изменить! Но тогда я вынужден буду признать что тоже являюсь частью оборотной стороны жизни. Тогда мне придется ответить самому себе почему же я смиряюсь с положением вечного лагерника? Почему я собственноручно укрепляю и без того непреодолимые стены? Для какой цели вторгаюсь в действительную схему тюремной жизни со своими собственными понятиями, которые лишь будоражат умы и вызывают депрессию? Ведь умом или тем, что называется «ум» я прекрасно понимаю что даже самые несовершенные законы лучше совершенного беззакония.
Уголовный беспредел — это не Кропоткинская анархия… И все же здесь живут люди, самые обыкновенные люди, с которыми так чудовищно жестоко обошлась жизнь, в чьем бы лице эта жестокость не представилась. А я просто одержим самим собой, и нет во мне ни капли сострадания к этим глубоко несчастным людям. Я разрушаю, ничего не предлагая взамен. Да, эта дикая сколовшаяся Осиновка… Что же? Представь, сейчас сюда, в эту тюремную больницу, ворвется какой-нибудь одержимый бес и начнет пениться проклятиями над нашей болезнью. Туберкулез — это плохо! Бросайте туберкулезиться! И… Что дальше? Понимаю что это не самый удачный пример, но ты же догадываешься о чем я хочу сказать. Вот, Ялта, приехавший в зону с определенной целью. Вот Штирлиц, преследующий собственную цель. А я? Что мне от всего этого нужно? Что мне лично и что меня не утраивает? Это дурная кровь… Дурная кровь… Больше ничего. Никаких объяснений. И тюрьма — единственное место, где я наименее вреден для человеческой жизни. Мне не легко это осознавать, но это — факт. Если бы я обладал хоть какими-нибудь творческими способностями… Если бы… Творчество — это и есть та Волшебная палочка, которая превышает энергию разрушения в силу созидания! И я понимаю теперь, что ничего не нужно разрушать. Все отжившее и лишнее отмирает само собой и в свое время. Остается только лучшее. Только лучшее.
Наверное я прожил жизнь так, как и не должен был прожить… Кто знает… Но все же получил песчинку понимания и теперь оставляю этот свет с легким сердцем и без долгов, как и должен умирать бездушный — ни о чем не жалея. Мир устроен разумно. И равносторонняя пирамида, сама по себе нейтральна. Качествами и знаками, плохой или хорошей наделяем и делаем ее мы, люди, каждый из нас и я в том числе.
«Возлюби ближнего, как самого себя». Как самого себя!.. А мы любить себя не умеем и ценить себя не умеем. Наверное не за что… Мы — это те, кто сидит рядом со мной, через стену, через тысячи километров в таких же клетках… Все мы настолько равнодушны к себе, что позволяем себе унижаться думая, что наша низость — это некая форма независимого достоинства! И только к тюрьмам мы не равнодушны. Мы ненавидим тюрьмы потому что ненавидим себя сидящих в этих тюрьмах. И если бы мы действительно любили себя, то предусмотрели бы саму возможность бессмысленных страданий. Ну не засовываем же мы, в здравом уме, пальцы в розетку! И все-таки мне не о чем жалеть… Раскаяние — это голоса несбывшихся надежд, которых я лишен, как зверь с младенчества возросший в клетке и не знающий о том, что вся его стая живет в лесу. Все стрелы моей памяти возвращаются то в зону, то в пересылку и никуда иначе. Нет такого пункта на карте земли, куда бы меня тянуло… Нет такого места, которое было бы дорого мне. Вот и Осиновка стала лишь продолжением одной большой беспрерывной тюрьмы, где все мне знакомо до мельчайших подробностей. Знаешь, есть такая болезнь без названия пока, которую я сам открыл в себе. И проявляется этот сдвиг исключительно среди тех, кто долгое время провел в тюремной камере, кто прошел через огромное количество камер и лагерей.
Так вот, с некоторых пор я стал замечать что в совершенно разных тюрьмах, в разных лагерях мне начали попадаться на глаза одни и те же люди. Точнее, одни и те же лица.
Как бы тебе объяснить… Конечно, это были совершенно разные люди. Наверное у них были разные имена, но в моем представлении они стали сливаться в одно непрерывно преследующее меня лицо. То тут, то там возникала вдруг физиономия — круглая, лунообразная, такой распространенный русский тип, с прищуром и с непослушными жидкими волосиками.
