— Давай выясним. Давай закатим сцену, как добропорядочная благочестивая семья.
Лида попятилась.
— Может, мне под твоими ногами землю бриллиантами усыпать в обмен на твою старательность? Может, мне прямо сейчас тебе аборт сделать, чтобы снять вопросы и наконец-то попить в тишине чай? Чего ты молчишь-то?
Лида ударилась лопаткой о косяк и не издала ни звука. Ее ноги ступили на коврик у порога. Его уже полгода не вытряхивали. Еще не хватало, чтобы она в колготках разносила дорожную грязь по дому.
— Стоять! — приказал Глеб. — Дверь отопри.
Лида подчинилась.
— Вышла в подъезд. Без обуви. Без обуви, я сказал!
По-прежнему держась лицом к нему и не говоря ни слова, она неуклюже перешагнула порог. Едва не споткнулась.
— Попробуй только вернуться. Я тебя выпотрошу нахрен.
Глеб закрыл дверь на замок и на цепочку.
Вода в кружке почти выкипела. Из конфорки исторгалось искристо-желтое пламя. Веретинский выключил газ.
На диване заряжался телефон Лиды. Глеб отнес его в кухонную раковину и открыл воду. Рядом положил свой.
Почему она молчала? Почему не сказала, что из-за больших вещей нельзя издеваться над маленькими людьми? Чего ей стоило одно-единственное разумное слово, вставленное поперек?
Локмановскую картину Веретинский пожалел, а ноутбук переломил пополам о колено. Давно об этом мечтал.
В голове мелькнула мысль разорвать свою оптимистичную монографию, составленную из лоскутов, и смыть ее в унитаз лист за листом.
Слишком долго и нудно.
Слишком бесплодно и напыщенно.
В кухне шумела вода.
Его телефон, как ни странно, все еще работал. Глеб, хихикая, набрал номер пожарной службы.
— Алло, это пожарники? Да. Я звоню с чистосердечным. Несколько минут назад я зарезал жену на пороге. Не шутка, чистосердечное. Да. В силу экстрасемейных причин. Записывайте адрес и забирайте меня тепленьким, пока я не сжег тут все.
Веретинский надиктовал адрес вместе с индексом. Та самая квартира у вокзала, которую они снимали вместе с Алисой.
Не раздеваясь, Глеб залез в ванну, согнул ноги и открыл кран.
Говорят, если лечь головой под тонкую струю, чтобы ласковая теплая водичка текла на лоб, то через десять минут такого блаженства сойдешь с ума.
Редкий и вызывающий жанр — роман о поколении, но не своем.
Как будто антиутопия личного будущего.
Лауреат премий «Лицей» и «Звездный билет» 2018 года молодой писатель из Казани Булат Ханов написал роман о жизни и воззрениях доцента Казанского университета, раздраженно судящего ментальные привычки студентов и своих женщин и вздрагивающего от первых звоночков профессионального и мужского заката.
Проблеме этой в России уже три века — как выживает и ради чего живет образованное сословие. И слово «интеллигенция» успели списать в устаревшие при каждой смене власти. И все же этот сюжет волнует: герой-умник — повод поговорить об идеалах и принципах, о значимом и должном, об оправданно высоких запросах к себе и людям — с той точки зрения, в которой интеллектуала любой поймет.
А именно — с позиции неудачи.
Собственно, если вам требуется в утешение образцовое доказательство того, что жизнь не обязана соответствовать чьим-либо представлениям и что взросление — это переход от «вот как должно быть» к «уж как есть», — то лучше примера не найти, чем интеллигенция, с момента зарождения в России боровшаяся за справедливую власть, народное счастье и нравственно чистые отношения. Люди, живущие в мире возвышенного и потому беспомощные в мире действительного, — самые романтические герои российской истории.
Но Булат Ханов пишет из времени постистории, когда на долю его героя не досталось даже прекраснодушной мечты об особой миссии интеллигента.
Ему, может быть, и хотелось бы выбиться в почетный ряд смешных неудачников — но у него все сложилось, удалось, обрелось, так что есть все основания воспринимать себя всерьез.
Иногда в романе, как в анекдоте, не поймешь: это он так жалуется или хвастает?
Тем более интригует его готовность спустить вхолостую и статус интеллектуала, и профессиональное самоуважение, и мужское достоинство.
Просто удивительно, как легко молодого — едва за тридцать — ученого развести на обличение «мертвечины» любимого, казалось бы, дела. Вместе с героем романа мы входим во дворы и аудитории легендарного Казанского университета, будто в последнее святилище разума, — а когда выходим, не знаем, как он, чем заесть кислый вкус разочарования. «Проблема не в том, что они хуже остальных. Проблема в том, что они втайне полагали себя лучше — чище, выше, даже свободней», — ворчит на коллег молодой ученый Глеб, а все же и сам не видит достойной альтернативы поднадоевшему интеллигентскому кругу.
Безальтернативность — вот, пожалуй, главное настроение романа, предпосылка всех его поворотов, которые, как бы резко ни заворачивали, не меняют направление жизни.
