— Давай. Пожалуйста, давай, папа.
Я отстраняюсь, ожидая чуда, которое всегда кажется таким близким. Мое дыхание прерывисто, каждая секунда – вечность, которая растягивает мое сердце в тонкие, рвущиеся нити.
Раз… два… три…
Ничего.
Его грудь неподвижна, там, где должна быть жизнь, – пустота.
Ты храбрый. Не паникуй, Джуд. Не паникуй, черт возьми.
Я падаю на колени, прижимаю руки к его груди, знакомый ритм – жестокое эхо слишком многих таких ночей. Пол подо мной холодный, впивается в кожу, но это ничто по сравнению с ледяным холодом, пронизывающим мой позвоночник.
— Тридцать нажатий. Два вдоха. Затем повторить.
Я повторяю это как молитву Богу, который ни разу меня не услышал, ни разу не обратил внимания.
— Девятнадцать… двадцать… двадцать один…
Мой голос дрожит от отчаяния. Я наклоняюсь и прижимаюсь губами к его губам. Холод бьет меня как пощечина, вкус прокисшего виски смешивается с солью моих слез.
Но я не останавливаюсь.
Я могу вернуть его. Я уже делал это раньше.
— Двадцать шесть… двадцать семь… двадцать восемь…
Я останавливаюсь, прижимая два пальца к его шее, ища пульс, который должен быть там. Но его нет. Грудь сжимается, пронзительная боль поглощает меня.
— Проснись, сукин ты сын, — шиплю я, и слезы наконец вырываются наружу, затуманивая зрение. Я снова дышу ему в рот, и звук моего собственного хриплого дыхания – единственный шум в гнетущей тишине. — Не поступай так со мной. Пожалуйста, не оставляй меня одного, папа.
Я нажимаю сильнее, ладони впиваются в его грудную клетку, и я слышу знакомый звук ломающихся костей.
Руки горят, но мне все равно. Я не останавливаюсь. Я не могу.
— Ты не имеешь права так со мной поступать, — рыдаю я. — Ты не имеешь права так со мной поступать, черт возьми.
Но его кожа уже слишком холодная. Его тело слишком неподвижно.
Я продолжаю, как будто одна только сила воли может исправить ситуацию, как будто каждое движение моих рук может заставить сердце папы вспомнить, как биться. Мои руки дрожат, боль распространяется по груди, и я чувствую, как будто меня разрывает изнутри.
Еще один раз. Просто проснись, черт возьми, еще один раз.
— Тридцать нажатий. Два вдоха. Затем повторить.
Я произношу эти слова так долго, что они теряют смысл, становятся пустым, отчаянным звуком, вырывающимся из моих губ, когда я бью кулаками по его груди.
— Пожалуйста, папа. Черт возьми, проснись!
Мой голос срывается, последнее слово – гортанный крик, разрывающий пустоту. Я падаю вперед, лоб прижимается к его неподвижной груди, ледяной холод проникает глубоко в кости. Мои слезы пропитывают его рубашку, каждая капля – последнее, разбитое признание поражения.
