Слова впитываются в обои, тихое признание, вырезанное дрожащими, отчаянными штрихами. Я протягиваю руку, проводя пальцами по неровному шрифту, чувствуя, будто касаюсь призрака того, кто их написал. В этой грязной, забытой ванной их боль перекликается с моей, родственная душа, похороненная в стенах этого места.
Осторожно, медленно и аккуратно я начинаю отклеивать обои, как будто слишком быстрое движение может разорвать хрупкую связь между нами. Бумага отрывается, я складываю клочок и прячу его в карман, как секрет. Это знак солидарности, связь с душой, такой же потерянной, как моя.
— Хочешь поговорить?
Голос Атласа вырывает меня из оцепенения, и я бросаю на него взгляд. Он стоит, прислонившись к дверному косяку, скрестив руки, на его лице смешаны беспокойство и терпение. Он изучает мое лицо, ища то, чего я не готова ему дать.
— Нет, — бормочу я, заставляя себя подняться с пола. — Застегни штаны. Я обещала Эзре заехать к Тилли.
— Фи…
— Я в порядке, Атти, — перебиваю его я, но в моем голосе слышна тихая мольба, когда я добавляю: — Правда.
Он не упрекает меня во лжи, хотя мы оба знаем, что она висит между нами, как тяжелая тишина, заполнившая комнату. Без лишних слов мы выходим к моей машине, и между нами царит тишина.
Когда двигатель ожил и мы отъехали от мотеля, я не могла отделаться от ощущения, что мальчик, написавший эти слова, так и не сбежал из комнаты 13. Но его боль, нацарапанная на грязных обоях, нашла выход.
И благодаря этому сегодняшняя ночь кажется достойной этой боли.
— Ты можешь быть, блять, еще громче? — шиплю я, поворачиваясь и злобно глядя на Рейна, который неуклюже спотыкается об стену.
Уже немного за полночь, и мои надежды не разбудить родителей тают как снег на солнце. Надо было согласиться на помощь Атласа, а теперь мне приходится в одиночку разбираться с этим пьяным ребенком.
Рейн падает и приземляется на крошечный бархатный диванчик у входа. Он скрипит под его весом и выглядит нелепо маленьким под его огромным телом. Он смеется сам над собой, пытаясь снять с ног кроссовки.
Желая как можно быстрее и тише уложить его в постель, я подхожу и опускаюсь на колени, холодный мрамор давит на кости сквозь мягкий персидский ковер. Запах табака и алкоголя обволакивает его, как цунами, смешиваясь с легким ароматом дорогих духов, упорно держащихся на его одежде.
— От тебя воняет, — бормочу я, пытаясь распутать узелки на его шнурках.
Он насмешливо фыркает, откидывая голову на стену и прищуривая глаза.
— Марихуана – круто, а сигаретный дым – уже перебор?
За этими стенами он не тот эгоцентричный придурок, за которого все его принимают. Обычно острые черты лица Рейна смягчаются. Он слегка поворачивается, и его широкие плечи еще глубже погружаются в диван. Дорогая ткань словно поглощает его, пытаясь впитать в себя весь беспорядок, который он устроил сегодня вечером.
Этот парень – не Принц Разбитых Сердец и не горячий футболист из Пондероза Спрингс.
Сейчас он просто мой брат.
— Никотин пахнет раком легких. Трава пахнет бегством от реальности.
Я вытаскиваю шнурок и снимаю его правый ботинок. Его мягкий стук о пол заглушается толстым ковром.
— Ты говоришь бессмыслицу.
— Вселенная не обязана быть для тебя понятной. Если космос никому ничего не должен, то и я тоже.
Рейн снова смеется, его широкие плечи дрожат от напряжения. Звук эхом разносится по тихому, просторному помещению, отскакивая от высоких потолков и богато украшенных карнизов.
— Ты ненавидела носить обувь.
— Что? — спрашиваю я, поднимая глаза на его знакомую кривую улыбку.
— Когда ты была маленькой, ты отказывалась носить обувь, — он указывает на пол, его голос немного невнятен. — Пока твой замечательный старший брат не сказал тебе, что она дает тебе суперсилу.
Не в силах сдержаться, я улыбаюсь, снимая его левый кроссовок. Поношенная кожа теплая в моих руках, и я бросаю его за спину ко второму кроссовку.
Я прочищаю горло и говорю протяжным голосом:
— Сначала левый ботинок, и ты сильный, как лев. Теперь правый, и ты быстрый, как пчела.
