Гнев изгнанника полностью

Конечно, у моих родителей есть деньги, чтобы снять мне квартиру, но они не доверяют мне настолько, чтобы позволить жить одной. Еще четыре месяца назад я думала, что буду в Массачусетсе. На другом конце страны, начну жизнь с чистого листа. Я построила все свое будущее вокруг этого.

Забавно, как жизнь может измениться в мгновение ока. Одно письмо, холодные строки, начинающиеся со слов «С сожалением сообщаем вам, что после тщательного рассмотрения мы приняли решение аннулировать ваше зачисление в Массачусетский Технологический Институт», и заканчивающиеся вежливым «Благодарим вас за понимание».

Мне очень хотелось отправить в ответ письмо с фотографией моего среднего пальца и надписью «Не за что». Но Энди быстро отговорила меня от этой идеи.

Я даже попыталась в последнюю минуту найти место в общежитии в «Холлоу Хайтс», но мне сказали, что все места для первокурсников уже заняты. Декан не делает исключений, поэтому просить тетю Лиру было бессмысленно.

И так я оказалась перед выбором: либо смириться с новым соседом по комнате, либо умереть.

Я направляюсь к шкафу и замечаю, что Рейн стоит у двери, а это значит, что ему есть что сказать. И, если мои догадки верны, меня это разозлит.

— Тебе есть что сказать, или ты продолжишь просто стоять?

— Держись подальше от Джуда.

Я хмурюсь и поворачиваюсь к нему.

Он шутит, да? Но когда я приглядываюсь к его лицу, удивительно похожему на лицо нашего отца, я вижу, что он совершенно серьезен.

Беззаботный, пьяный Рейн с прошлой ночи? Исчез.

На смену ему пришел сверхзаботливый, трезвый придурок.

— Не волнуйся, — презрительно фыркаю я. — Что бы ни пришло тебе в голову и…

— Я серьезно, Фи. Держись от него подальше.

О.

Дело не в том, чтобы защитить меня от Джуда. А в том, чтобы защитить нашу семью от меня.

Слезы подступают к горлу, желчь поднимается из желудка. Я скрещиваю руки на груди, как будто защищаясь от того, что будет дальше. Как будто это может как-то смягчить удар.

— Что ты хочешь сказать, Рейн?

— Что знаю тебя. Одно правило. Папа установил нам одно правило. И это правило скоро станет нашим псевдо-сводным братом.

Не доверяйте Синклерам. Никогда.

Я не помню, сколько мне было лет, когда я впервые услышала эти слова от отца, но я точно знаю, что это был единственный раз, когда я его боялась.

То, что произошло с Джудом, было больше, чем просто секс.

— В ту ночь ты стала предательницей, и тебе нравилась каждая секунда.

Я медленно киваю, сжимая губы в узкую линию.

— И ты думаешь, я решу потрахаться с ним, потому что я саморазрушительная шлюха с низким самоконтролем. Верно?

— Я думаю, что ты эгоистка. Ты одержима желанием причинить боль людям, которые тебя любят. А Джуд – отличный способ это сделать, — голос Рейна – как раскаленные угли, прижатые к подошвам моих ног, и от жара я вынуждена отвести взгляд.

Травма не ограничивается человеком, которому ее нанесли. Ее влияние распространяется и на людей вокруг него, затрагивая всех на своем пути.

Я сделала с моей семьей то же, что Окли сделал со мной. В этом виновата только я. Но боль, которую сейчас испытывает Рейн, лучше, чем возможная альтернатива.

— Спасибо за лекцию. Как всегда, идеальный ребенок, — горькие слова срываются с моего языка, как яд. — Как бы эта семья выжила без тебя и твоего чертового высокомерия?

Рейн и я были близки.

Раньше, а теперь мы живем в настоящем.

Мой брат никому не предан больше, чем нашим родителям, а когда я причинила им боль? Когда я изменилась и не смогла дать вразумительного объяснения почему?

Мой самый первый друг стал мне чужим.

Наша связь разорвалась, сломалась, как хрупкие кости, оставив нас на противоположных концах земли, без возможности преодолеть пропасть и осколки наших отношений под ногами.

Рейн отталкивается от комода, каждый его шаг полон ярости, пока он не останавливается напротив меня посреди комнаты.

— Ты за последние четыре года заставила маму и папу пройти через ад. Вандализм, воровство, ты выбросила все свое будущее в помойку. А они каждый раз, блять, тебе все прощали, — его грудь поднимается с каждым словом, брови сдвинуты от боли и сдержанной ярости. — Можешь считать меня уродом. Мне все равно, но не смей относиться к ним также. Иначе в следующий раз тебе уже никто не поможет.

Я вздрагиваю от его слов, каждое из которых как нож. Старые раны, которые я зашивала окровавленными пальцами, вновь открываются, а слабые швы бесполезно рвутся.

Удар за ударом, мне не остается ничего, кроме как терпеть. Просто стиснуть зубы и надеяться, что когда все это закончится, останется что-то, что можно будет зашить.

Кулаки сжимаются по бокам, слезы наворачиваются на глаза, вызывая жжение от невысказанной боли. Я совершила самое страшное предательство по отношению к Рейну.