– Выясни, – приказала Ингер. – И побыстрее. Если они на нашей стороне – воспользуйся ими. Тоже побыстрее.
– Позволь напомнить, ваше величество, – сказал Лиакопулос, – что мне надлежит подать в отставку. Как я понимаю, меня должен сменить полковник Гейлс?
– Вы оба слишком ценны каждый на своем месте. Ты согласился остаться до тех пор, пока я в тебе нуждаюсь, генерал. Или совесть не позволяет тебе сражаться с Абакой?
– Мы можем с ним сразиться, – ответил Майкл. – Но вряд ли нам это будет по душе. Он наш друг.
– Теперь уже нет. Он сам выбрал вражду. Мне нужен ответный удар, и как можно скорее, пока не началась настоящая война. Вы можете поступить вопреки вашему чувству долга?
– Ладно, – кивнул Майкл. – Ладно. Начнем с того, что тебе следует удвоить численность дворцовой гвардии. Следует ждать новых убийц.
Он не собирался признаваться, что сам привел харишей в королевство, а затем позволил Абаке ими командовать. Не стал он распространяться и о том, что ему немало известно о действиях Криденса. У него были иные цели, и они не совпадали с целями ни той ни другой стороны.
Абака пользовался убийцами-харишами без зазрения совести, повергая в растерянность королевские войска. С обеих сторон началось массовое дезертирство. Норат, переживший еще несколько нападений харишей и два ранения, не мог справиться с лесными партизанами Абаки без помощи своей стаи чудовищ и в конце концов нашел отговорку, чтобы вернуться в Хаммад-аль-Накир. В любом случае без него дела у Мегелина шли не лучшим образом.
К началу зимы ситуация зашла в тупик. Под властью Ингер остались города и замки, под властью Абаки – большая часть сельской местности. Их солдаты не проявляли особой склонности что-то менять, не видя смысла сражаться с теми, с кем они стояли плечом к плечу во время Великих Восточных войн.
Майкл стал своего рода посредником, ведя игру, цели и условия которой были известны только ему самому. Обе стороны считали его своим – по крайней мере пока. На самом деле он выступал в роли третьей силы, ведя свою войну – рискованную и опасную, требовавшую ежеминутной бдительности. Он знал, что в Кавелине у него нет настоящих друзей, хотя и делал вид, будто это не так. Королевство сожрало их всех, подобно каннибалу.
Впервые Майкл понял, что такое страх – в основном лишь коснувшийся его, словно перышко, страх потерпеть неудачу, и тем не менее это был страх.
– Будь ты проклят, Браги, – часто бормотал он, словно заклинание. – Что в конце концов свело тебя с ума? Почему ты нас покинул?
Где-то в середине зимы, когда ни Ингер, ни Криденс не обращали на него особого внимания, Майкл исчез. После он появлялся лишь изредка, в разное время и в непредсказуемых местах. Как заметил на смертном одре Дерель Пратаксис, у Майкла Требилькока имелась своя теневая империя и теневое правительство. Он попросту ускользнул в мир теней, где ему беспрекословно служили надежные люди, храня верность как ему, так и его мечте. Они были повсюду, оставаясь столь же призрачными, как и он сам.
Он стал чем-то наподобие каменного валуна посреди бурного потока войны, невидимого, но вполне ощутимого и внушавшего страх каждому. Никто не мог понять, какие цели им движут, но его приходилось учитывать в любых планах. Как и подобает камню, он оставался на месте, вынуждая соблюдать неписаные правила, что, похоже, в итоге шло на пользу всему Кавелину. Тем, кто не воспринимал Майкла всерьез, следовало опасаться за собственную жизнь.
Цель войны, которую вел Майкл, заключалась в том, чтобы выиграть время. Ему было известно кое-что, о чем не знали другие ее участники. В тайну были посвящены лишь Кристен, Шерили и дети Рагнарсона.
Выиграть время в ожидании шанса пробудить яростную бурю, которая навсегда покончит с непомерным тщеславием и постоянными дрязгами… Именно это Майкл считал неизбежным. Яростную бурю.
Ибо в Троесе тот, кто остался в живых, начал путь к холодному сердцу.
Он резко повернулся, и боль пронзила все тело. Пленник стиснул зубы, сдерживая крик, и негромко выругался. Если раны не заживут, он не сможет разработать мышцы, не сможет набраться сил, чтобы бежать. С другой стороны, если он раньше времени перенапряжется, раны его не заживут никогда.
Снаружи послышался шум. Возможно, ему предстояло провести в этих аскетических покоях всю оставшуюся жизнь – в награду за то, что подружился с одной женщиной и спас жизнь одному мужчине.
Была середина ночи. Усеянная звездами тьма заполняла единственное квадратное окно размером в фут наверху восточной стены, далеко за пределами его досягаемости. В это время пленнику полагалось спать.
Он лежал в постели спиной к двери, притворяясь спящим, когда явились посетители. Судя по звукам шагов, их было трое: один крупный, другой поменьше, а третий, если аромат духов не обманывал, – женщина.
– Слишком медленно он поправляется, – произнес один. – По словам врача, в том повинно отчаяние. Он утратил надежду.
