– Ах да – где он говорит, что мы должны переносить все тяготы. Если мы проживем праведную жизнь и возделаем наши сады, Господь позаботится о нас.
– Прекрасно.
– Мой отец был там, в том лагере, где он написал это письмо.
«До чего же переплетаются людские жизни, – подумала Ясмид. – И иногда эти переплетения уводят в прошлое на десятилетия и поколения».
Она велела служанкам подготовить ее к шествию к шатру отца, от которого ее отделяла миля. Хотя она успела приручить неуступчивых имамов, ей не хотелось их провоцировать. На публике лучше соответствовать стандартам, ожидавшимся от знатной женщины. Таковы были неписаные условия негласного перемирия.
Уже несколько дней стояла прекрасная погода – нечасто доводилось видеть столь голубое небо, по которому величественно плыли облака, словно огромные снежные шары с серебристыми краями. Летом они были редкостью.
Факир из Матаянги заявлял, будто необычно хорошая погода – последствия великой войны между его родиной и Шинсаном. Ясмид интересовало лишь одно: насколько больше эта погода принесет влаги.
– Сегодня почти прохладно.
– Замерзла? – не понял Хабибулла.
– Нет. Я думаю о Гаруне. – (Хабибулла вздохнул.) – Извини. Зло никак меня не отпускает. Не могу выкинуть этого человека из головы. – Они прошли еще несколько шагов. – Его не было много лет, а я все смотрела на дверь, ожидая, когда он войдет. – Еще десять шагов. – Хабибулла, я могла бы вернуться домой в любое время, когда бы только захотела. Никто бы меня не остановил. Со мной была лишь одна старуха. Но я осталась и смотрела на дверь.
Хабибулла отвернулся, глядя на горы за их спиной. Показалось, будто на глазах у него выступили слезы, и ему не хотелось, чтобы их увидела его богиня.
Когда они подошли к шатру Эль-Мюрида, Ясмид снова остановилась.
– Я снова смотрю на дверь. Господи, смилуйся над своим слабым дитя.
– Он мертв, Ясмид. Смирись с этим. Все слухи – лишь плод бредового воображения.
– Я не могу с этим смириться.
Эльвас аль-Суки встретил госпожу Ясмид у входа в шатер Ученика, занимавший площадь в несколько акров. Жизненная философия Эль-Мюрида не позволяла ему обитать в сооружениях из дерева или камня, и при любой возможности он предпочитал жить в шатре. Нынешний шатер выглядел лишь призраком дворцов, которые он занимал в дни славы.
– Ты пунктуальна, госпожа, – сказал аль-Суки. – Увы, мы не смогли с тобой сравниться. Мы опаздываем весь день, и с каждым часом все больше.
– О чем ты, Эльвас?
Тот не стал ничего скрывать.
– Пока мы ждем, я надеялся показать тебе, какие успехи делает твой отец.
– Зачем? – Ей вовсе не хотелось здесь находиться, и все, что вызывало задержку, ее раздражало.
– Затем, что тебе следует это знать. Затем, что твоя развалина-отец – еще и Ученик, сияющая звезда для миллионов. Тебе следует видеть, каких трудов нам стоило воскресить провидца из человеческого праха.
– Все это очень интересно, Эльвас, – заметил Хабибулла. – А теперь давай к делу.
Просияв, Эльвас дал им знак следовать за ним.
Они вышли на открытую площадку размером пятьдесят на сто футов, над которой на высоте в двадцать футов нависал поддерживаемый шестами полог. Обстановка была крайне скромной. Пол покрывали опилки и щепки, смешанные с просеянным песком и глиняной крошкой. В лившемся сквозь полог кремовом свете они увидели нескольких мужчин, занимавшихся ритмической гимнастикой, вокруг которых расхаживали свами Фогедатвицу и его подобострастный переводчик. Иногда свами ударял кого-то хлыстом. Всю их одежду составляли набедренные повязки, и ничье тело не стоило того, чтобы выставлять его напоказ.
Ясмид не узнала отца.
Когда Хабибулла привез ее домой – казалось, целую эпоху тому назад, – Мика аль-Рами напоминал толстого слизня, наполовину ослепшего и едва сознающего, что он вообще жив. Опекуны поддерживали его в этом состоянии, чтобы он не вмешивался в то, что они творили от его имени.
Большинство этих паразитов теперь пребывали в обители зла. От них помогли избавиться Непобедимые и хариши.
– Госпожа? С тобой все в порядке? – спросил Эльвас, в голосе которого звучала искренняя забота.
– Все хорошо. Я вспоминала о своем возвращении из изгнания, когда впервые увидела, что стало с моим отцом. В это трудно было поверить.
– Я слышал.
Ясмид уныло взглянула на него. Он не проявлял к ней дружеских чувств, возможно, из-за ее глубокого к нему отвращения, и никогда бы не снискал расположения среди людей, считавших ее отца правой рукой Господа, сколь бы низко тот ни пал.
– Теперь он свободен от дурмана, – сказал Эльвас. – Тяжелые нагрузки – одно из самых острых орудий свами Фогедатвицу.
– Разве это лишь не усугубляет его страдания?
– Это лишь эмоции, выраженные через страдания, а не настоящие страдания. Он ощущает потерю твоей матери физически, а не эмоционально.
Ясмид кивнула. Подобные умозаключения казались ей странными, но выглядели вполне правдоподобно.
– Свами также учит умению справляться как с потребностью в дурмане, так и со страданиями, которые оправдывают эту потребность.
