Мать снова намочила полотенце в ледяной воде и осторожно положила его Павлу на голову. Он лежал на постели одетый, вода стекала с полотенца и расползалась розовыми пятнами по подушке. Рана у него продолжала кровоточить.
— Больно?
— Ужасно жжет. И душно здесь.
В комнате стоял чад. Мать растапливала печку хворостом, руки у нее тряслись, какая-то веточка выпала и медленно тлела на полу.
— Сейчас открою дверь, погоди. — Она рылась у стола в мешочках с травами — искала ромашку.
Запах ромашки смешался с дымом и наполнил всю комнату. Этот запах был ему приятен: от него веяло домашним теплом и покоем и он напоминал ему детство. И все же Павел обрадовался, когда мать открыла дверь. Он глубоко вдохнул свежий воздух и прислушался.
Было тихо.
Все кончено, думал Павел. Он понимал, почему мать закрыла в такую жару дверь. Она не хотела, чтобы их кто-нибудь видел или слышал, не хотела сейчас напоминать деревне об их существовании.
Когда Павел с поленом в руке подошел к забору и Анна закричала, Дюри обернулся, отпустил Демко и ошеломленно уставился на Павла. Лицо у него перекосилось, глаза налились кровью, и он бросился на Павла. Павел едва держался на ногах, но полено в руке сжимал крепко.
Потом на дороге кто-то заорал:
— Стойте! Слышите! Ни с места!
Это был лесник.
— Если кто шевельнется — пристрелю! — сказал он, целясь из дробовика то в Дюри, то в Штенко. Его голос не оставлял никакого сомнения в том, что лесник и впрямь нажмет спуск. — А ну мотай отсюда в разные стороны!
— Убери палец с курка! Ружье-то на взводе, — сказал Штенко.
— А ну проваливайте, а то стрелять буду.
Павел и Дюри переглянулись, но не уходили. Дуло дробовика было по-прежнему нацелено на них. Мимо, как во сне, прошла Анна. Коровы вели ее сами, она только держалась за веревку. Первым двинулся Демко. И тут же присел на бревно у забора, чтобы передохнуть немного. Левый глаз у него заплыл и посинел.
Увидев Анну с коровами, Дюри торжествующе и презрительно посмотрел на Павла, по щекам и лбу которого текла кровь.
— Гони их домой, — крикнул он Анне, — гони туда, где им и положено быть.
Он был уверен — теперь уж не нужно ничего скрывать, все будет опять, как прежде. И тоже ухватился за веревку.
Когда они ушли, Демко поднялся.
— Эх, мне бы воды холодной.
— Выпьешь дома. Пойдем, побудешь у нас, — сказал Павел.
Поддерживая друг друга, они, пошатываясь, пошли по шоссе. Мать, увидев их, выбежала навстречу и втащила обоих в дом.
Только в комнате Павел выпустил из рук полено, которое всю дорогу сжимал в руке, и повалился на кровать. И мать принялась ухаживать за ним.
Павел пролежал, наверное, с полчаса и не заметил, когда пришел отец. Он слышал, как яростно тот ругался. Помывшись и надев чистую одежду, отец вскоре ушел вместе с Демко.
Боль в голове не проходила, но Павел старался превозмочь ее. У него теперь было время обдумать все, что произошло. Отдельные картины так и стояли перед его глазами.
Он снова слышал крик Анны: «Дюри, берегись!» Идиот, а на что, собственно, ты рассчитывал? С минуту она колебалась, в глазах ее мелькнуло сочувствие. Может быть, даже что-то большее, чем сочувствие. Может быть. Но потом, ощутив в руке веревку, на которой вела коров, Анна снова стала Хабовой. Ох и глупец же ты!
Анна сама пришла к нему на пастбище. Ей недоставало чего-то, вот она и пришла. Дурак, и ты чуть не поверил ей. Проклятая, гнусная жизнь. Неужели я так никогда и не поумнею? Она теперь Хабова, берет все, что ей надо.
Павел злился и проклинал себя.
— Намочи полотенце, — попросил он мать.
— Сейчас, Палько.
Мать была встревожена. Она все время что-то шептала посиневшими губами. Павел боялся, как бы она не заплакала.
— Что там в деревне? — спросил он.
— Не знаю, — вздохнула мать. — Не думай об этом. Лежи. — Она наклонилась к нему и сменила примочку. В ее неловких движениях ощущалась нежность. Когда она своими натруженными, с распухшими суставами, руками прикладывала к его лбу полотенце, он видел, как смягчился ее взгляд.
— Не беспокойся ни о чем. Теперь уже все позади. Теперь ты уедешь, сынок. Тебе уже ничто не помешает.
— Верно. Теперь уже ничто не помешает, — почти равнодушно согласился он.
— Разве я не была права? — шептала она, быстро шевеля губами. — Матерь божья, такие мучения! Зачем тебе это было нужно, Палько? Я ведь тебе говорила: не попадись в ловушку, сынок. Но ты словно оглох, уж не знаю, что на тебя нашло, — причитала она. — Я словно наперед знала все, что с нами случится. А ты только теперь начал кое-что соображать. Вы все сами подставляли головы под удар. Слава богу, хоть череп тебе не проломили. Теперь ты выберешься наконец из этой заварухи.
Да, выберусь, подумал он. Уеду. А куда? В Глинное на стройку химкомбината? К Гойдичу? Он горько усмехнулся. Хоть к черту на рога, мне теперь все равно. Клетка разбита, дорога свободна.
Павел услышал шаги, а затем шепот, но продолжал неподвижно лежать, усталый и отупевший. Мокрое полотенце надвинулось ему на глаза, и, когда он открыл их, увидел только краешек пола возле постели.
