— Ты что, рехнулась? Что это на тебя нашло? — заорал Дюри, и глаза его налились кровью.
— А ты не суйся не в свое дело! — взорвалась Марча. — И отойди с дороги. Слышал? Нам утром надо в поле, уже давно пора спать. — Она прошла между Дюри и старым Хабой, поставила кастрюлю и помешала суп половником. Затем наполнила тарелку Михала до краев и стала наливать себе. — Ешь, Мишо, садись и ешь.
Она больше не глядела в их сторону. Словно их в комнате вообще не было.
Храбрая, подумал Резеш с любовью. Ты права, надо наконец поесть.
Он сел.
Марча, наклонившись над дымящимся супом, отерла с лица пот. Резеш улыбнулся ей и опустил глаза в тарелку, но был настороже: он не знал, что происходит за его спиной.
Все молчали.
— Что ж, пойдем, — произнес немного погодя Дюри.
В этот момент задребезжало окно, стекло посыпалось, в комнату влетел камень.
Резеш вскочил. В темноте за окном был слышен удаляющийся топот.
— Кто это?.. Вот бандиты! Видать… — Он запнулся и умолк, не докончив фразы. Слова повисли в воздухе.
— Теперь ты знаешь, что думают о тебе люди, — прохрипел Хаба. Резеш не ответил. Только сжал губы.
— Давай есть, — сказал он Марче медленно, с трудом сдерживая себя. — Стекло соберешь потом.
Он сел. Марта растерянно посмотрела на него, потом кивнула, и в глазах ее блеснули огоньки.
— Верно, Мишо, — сказала она. — После подмету.
За их спиной громко хлопнула дверь.
Павел и Демко весь вечер просидели в канцелярии, перебирая картотеку жителей деревни. Надо было выяснить, кому и в какой последовательности вспахать землю, чтобы трактор не гонять зря по полю. Некоторые участки были такими узкими, что трактору на них и развернуться негде.
— На эту лапшу мы не поедем, — сказал Демко. — Пусть мужики сами поймут, что такое объединенное поле.
Павел был рад, что эту работу они делают вместе. Он представил себе, с каким недоверием подходил бы к каждому безлошадному крестьянину Петричко, а ведь раньше с Петричко он связывал все хорошее, на что они надеялись. Эх, как часто человек ошибается!
Вспомни только, что ты недавно думал о Гойдиче. Прошлой весной ты проклинал его, потому что он оставил вас без помощи. Тогда ты не знал его, ты еще многого тогда не знал. Можно быть очень несправедливым, если судить о человеке только по тому, как он тебе представляется. Поэтому так часто противниками оказываются люди, которые по существу очень близки друг другу и должны быть заодно.
Демко — его широкое лицо, освещенное настольной лампой, стало серым от усталости — держал в руках готовый список.
— По моим подсчетам, тут около двадцати пяти гектаров, — сказал он, — Совершенно точно подсчитать заранее нельзя, но мы можем помочь четырнадцати крестьянам. На большее у нас не хватит сил, хоть разорвись на части.
— Четыре или пять дней работы, если все пойдет как надо, — сказал Павел. — Если будем работать в три смены и трактор не сломается, тогда мы осилим.
— Работы невпроворот, а мы уже сейчас едва на ногах стоим, — проворчал Демко. — Но иначе нельзя.
Он встал и, зевая, потянулся. С минуту молча сонно наблюдал, как Павел собирает со стола и скамейки бумаги и складывает их в разбитый, скрепленный планками ящик. Потом снова зевнул и усмехнулся:
— Что-то сон одолевает. Ты тоже иди спать. На сегодня хватит.
— Зайду только к Ивану, — кивнул Павел. — Я обещал ему занести список.
— Ну хорошо. А потом поспи хоть немного, а то забудешь, как люди спят.
По лестнице они спустились вместе. Павел пошел через площадь к ручью и за мостиком повернул на дорогу, ведущую к верхнему краю деревни. Только в трех домах еще светились окна, у Матухов тоже горел свет, выхватывая из тьмы планки забора и ствол старой груши.
— Не поздно? — спросил Павел в дверях.
— Я жду тебя, — ответил Иван.
Он сидел уже около часа, опершись локтем о край стола, и подремывал. Утром, с самого рассвета, его ждала работа. Но как только Павел вошел, Иван сразу оживился, поднялся со стула и с нетерпением выхватил из рук Павла лист бумаги.
— Хочешь есть, Павел? — спросила Эва. Она зашивала разодранный рукав детской рубашки и вся просияла, когда он вошел.
— Мне бы только попить.
Он сам взял с полки кружку и зачерпнул воды из ведра у двери.
— Ну до чего же я рада, что дела наши пошли теперь по-новому, — вздохнув, сказала Эва.
Когда вечером она стояла на поле и слушала затаив дыхание, что говорили кругом, сердце ее сильно колотилось. С той ночи, когда Иван лежал избитый и она дрожала за его жизнь, силы как будто покинули ее. Только теперь Эва почувствовала неожиданное облегчение — словно верующий после исповеди, убежденный в том, что все угнетавшее его осталось позади и он получил отпущение грехов.
— Понимаешь, теперь мне стало казаться, что руки у нас больше не связаны, — продолжала Эва.
— Раньше мы этого делать не могли, — сказал Иван спокойно. — Но и теперь нам будем нелегко. И работы и заботы будет вдоволь.
Он повернулся к Павлу:
— На это уйдет пять рабочих дней. Участки все маленькие и далеко друг от друга.
