И когда я уже был близок к состоянию, при котором отчаяние, охватившее меня, свелось бы к повседневности, один интерьер неожиданно привлёк моё внимание. Он не был похож на все предыдущие. Передо мной вдруг выросла комната с коврами, один – тёмно-зелёный и истоптанный, как и положено, лежит на полу, он зовётся – палас, второй – на стене, он украшен фрактальным бежевым узором, на тумбочке стоит телевизор «Рекорд» с выпуклым экраном и фанерными торцами, сверху которого бережно уложена сплетённая вручную салфетка-паутинка, под потолком висит пыльный тканевый абажур с бахромой, слева от телевизора – сервант, за стеклом которого расставлены столовые сервизы и хрусталь, а задняя стенка, будучи зеркальной, невольно удваивает скромную коллекцию, в самом углу – знаменитый складной стол по прозвищу Атлант, тяжелее которого не существует ничего на свете. Атлант расправляет плечи лишь в исключительных случаях, когда по праздникам приходят гости, и в шестиметровой кухоньке становится тесно. Тогда он накрывается белой скатертью, заставляется различного рода салатами и закусками, а голова твоя детская треплется охмелевшими дядьками, целуется слюнявыми тётками, которых видишь третий раз в жизни, но не можешь не радоваться гостинцам. В отличие от остальных новеньких интерьеров, представленных в магазине, этот не скрывает следов бывшести в употреблении, и не только её: кажется, что вот-вот – и сюда зайдут усталые люди (чьи-то отцы и матери, бабушки и дедушки) в таких же поношенных тапочках[145], не глядя, шлёпнут рукой по выключателю, зажжётся свет, затем включат щелчком телевизор, тот издаст характерный писк, и когда они усядутся в кресла, что за года эксплуатации переняли формы их ягодиц, сквозь шипение на экране отразится магический внешний мир.
Но не тот, не тот, что я ищу…
По всем каналам одно и то же: война, война, война… а я хочу просто стать собой, «переключи», «не смотри это» – война, на которой мне не хватило смелости или же безумия остаться, «поищи ещё что-нибудь», война – это небо, которое больше не можешь не замечать. Бескрайнее небо, невинное и смертельно опасное, лёжа в окопе, смотришь на стрижей, вздыхаешь: «Всё для чего-то». И стрижи для насекомых, и насекомые для того, чтобы переносить пыльцу с одного растения на другое. Мы-то для чего здесь? Для горизонта? Для того, чтобы вечно стремиться к нему? Не для горизонта, так для интерьера: столов, стульев, шкафов и полочек. Ходим, прикрываем оконности шторностями, запираем дверности на засовности, для надёжности подпираем стульностью, а сами забиваемся под кроватность, пока небо от горизонта к горизонту пронизывают тяжёлые бомбардировщики, юркие истребители, пузатые вертолёты. Волей-неволей начинаешь прислушиваться к каждому шороху. Страх перестаёт быть обособленным чувством, становясь полноценной материальной субстанцией, он вплетается в каждое обыденное действие, будь то чистка зубов, стирка или ночной переход под артиллерией врага. Страх здесь для нас.
Для того, кто живёт вдали от войны, небо видится теми же обоями, только чужими, и потому не требует к себе внимания. Когда окна целы, а снаряды не разрываются ежечасно под зловещий хриплый вой в парках, на детских площадках, в соседних дворах – в твоих дворах, твоих парках; пока отпрыски получают подзатыльники за оценки, которые не удовлетворяют родителей, а не прячутся по сырым подвалам, пока заняты они тем, что вылавливают из супа варёный лук, а не выискивают на полу последние крохи хлеба насущного – легко рассуждать о цифрах на бумаге. В повседневной суете и особенно через экран телефона или телевизора не задумываешься, ведь ничто не может помешать закату не наступить завтра. И если солнце и правда не взойдёт, нам только и останется, что с досадой констатировать иллюзорность нашего опыта. Но пока этого не происходит, наши руки остаются развязанными, и мы с астрономическим рвением чешем носы, приписывая законы тому, что нам не подвластно до конца, в попытке гарантировать детскими правилами ясность завтрашнего дня.
В последних сводках сообщают, что театр военных действий подходит вплотную к границе N-ской губернии, приближается к чьим-то домам, к чьим-то дверям, окнам, стучится, а ты до сих пор не понимаешь, что когда-нибудь и сам
