— И это не бда; сиди хоть три года въ одномъ класс, но учись: ты только ученьемъ можешь пробить себ путь.
— Я это знаю; но теперь я не могу учиться; я стараюсь, и все-таки не знаю своихъ уроковъ.
— Подожди, отдохни. Если ты стараешься, то когда-нибудь добьешься и до исполненія своего желанія. Ты много въ комнат сидишь, мало играешь. Рзвись съ товарищами, разсй скуку.
— Товарищи мн не по душ; они скверные мальчишки.
— Не рано ли ты начинаешь судить людей? — серьезно и строго замтилъ отецъ. — Ты прежде этого не говорилъ. А что твой другъ?
— Не говори мн о немъ, отецъ.
На минуту мы замолчали.
— Ты мн сказалъ, — началъ я:- что не разсердишься, если я не перейду въ слдующій классъ, и я буду спокойне. На будущій годъ я надюсь наверстать потерянное время.
— Хорошо; длай, какъ знаешь. — Отецъ помолчалъ. — Нтъ ли у тебя какихъ-нибудь вопросовъ, мыслей, съ которыми не можешь справиться одинъ? Не нужна ли моя помощь, я теб помогу.
Въ его голос было какое-то дрожанье.
— Есть они, да я одинъ съ ними справлюсь. Спасибо теб.
Отецъ любовно посмотрть на меня.
— Будь же твердъ! Я за тебя не боюсь, ты мой сынъ.
Онъ сдлалъ удареніе на слов: «мой» и спокойно принялся строгать доски.
Посл разговора съ отцомъ я сталъ покойне, но ученье шло не лучше. Отвчая уроки, я краснлъ, путался и сбивался. Пришло время экзаменовъ; одни сдалъ я кое-какъ, на другихъ провалился. Но горе еще не дошло, до крайней точки своего развитія; мн пришлось услышать надъ собою приговоръ тхь людей, которыхъ я считалъ лучшими въ нашей школ.
Въ одинъ изъ послднихъ майскихъ дней я проходилъ по школьному коридору мимо дверей надворнаго крыльца; он были полуоткрыты. На ступеняхъ, спиною ко мн, сидли Воротницынъ и Розенкампфъ, довольно громко разговаривая между собою. Я зналъ, что они любятъ сидть на этомъ мст, и шелъ туда нарочно, обманывая даже самого себя, говоря, что я шелъ случайно: мн, во что бы то ни стало, хотлось подслушать хоть одинъ изъ ихъ долгихъ разговоровъ. Я притаился за дверью.
— Славное время стоитъ, — говорилъ Розенкампфъ.
— Да, теперь бы у насъ на Волг или въ Швейцаріи пожить. Когда-то я увижу эти мста, буду ли тамъ такъ счастливъ, какъ бывалъ при жизни матушки? Ты, Николай, не можешь себ и вообразить, какова природа въ весеннее время! — мечталъ Воротницынъ. — Чудное время! Все оживаетъ, длается мягче, нжне, простой звукъ, простой пискъ ранней птицы полны гармоніи — и все это живетъ! Весна всмъ расточаетъ свои дары, помнишь der Lenz Шиллера:
Воротницынъ продекламировалъ мелодическимъ и свжимъ голосомъ стихотвореніе Шиллера.
— Теперь и мысль становится бодре, могуче, и трудъ спорится легче.
— Разумется, легче! Посмотри на нашъ классъ, вс бодры, работаютъ, подгоняютъ себя: экзамены сходить хорошо.
— Да. А замтилъ ты. какъ Рудый сталъ падать? Онъ учится все хуже и хуже.
Я приникъ къ дверямъ и затаилъ дыханіе.
— Замтилъ, но не понимаю, отчего это происходитъ. Неужели причиною тому наша ссора? Онъ не такъ глупъ.
— Не глупъ, но онъ слишкомъ мелочно самолюбивъ; онъ упалъ разъ и уже никогда не встанетъ. Мн жаль его, и осуждать его, какъ и другихъ людей, не должно. Нужно прощать и примиряться. Онъ, бдняга, похожъ на то, что въ нашемъ кругу называется: un laquais endimanch'e.
Я съежился за дверями, когда услышалъ послднія слова Воротницына, и на цыпочкахъ пошелъ, прочь, понуривъ свою голову. Un laquais endimanch'e. Меня жгла эта врная оцнка моей личности, и ужасне всего было то, что я не могъ сказать этимъ людямъ, что уже длаюсь другимъ человкомъ, что они оцнили мое прошлое, но не настоящее. И вдругъ вспыхнула во мн глубокая ненависть къ этимъ людямъ, и въ этомъ чувств было что-то безумно яростное. «А! вы умные, вы безупречные, люди! — думалось мн. — Зачмъ же вы допустили погибнуть меня, глупаго, испорченнаго? Не нужно мн ваше прощенье! Не нужна мн ваша жалость! Вы хуже меня; я погибалъ, не видя гибели, а вы и видли, да не хотли подать мн руки, вы и теперь оттолкнули бы меня, если бы я къ вамъ пришелъ. Негодяи!» Жёлчь кипла во мн, я не могъ думать и размышлять и на время отдался всецло своей судьб, сдлался мертвою машиною, бросилъ учиться, падалъ на экзаменахъ и даже не краснлъ; даже одинъ разъ — это я помню — улыбнулся, получивъ нуль. Во мн не было надежды на близость перелома во всемъ моемъ существ, а онъ уже стоялъ у порога.
На послднемъ экзамен я провалился окончательно, не отвтить съ толкомъ ни на одинъ вопросъ и получилъ четвертый худой баллъ. О переход въ слдующій классъ нечего было и думать. Черезъ четыре дня назначался публичный актъ, день торжества и славы для прилежныхъ, день казни и позора для лнивыхъ.
