Шагнув в омут страсти, следует знать как из него выбраться. Расплата за похоть такая же, как и за любой другой грех. Алекс – немолодой ювелир, по совместительству завсегдатай Амстердамского борделя, испытывает это на собственной шкуре. Оправдания сладострастья никому не интересны, а объяснения извращенца никому не нужны. Они лишь усугубляют Высший Процесс и уводят заблудшую душу в дебри сомнений. На том свете, как и на этом, выбор предстоит сделать все-таки самому.
Рундист Рами под нижними клиньями двадцать седьмой грани намерился пустить бороду. Алекс раздраженно уронил пинцет и рассеянной рукой нащупал угломер. Рами капризничала. По шкале своенравия упала ниже «конченой», но до «сучки» еще не дотягивала. Пока.
– Если ты продолжишь в том же духе, – зашептал он по-русски, – я отправлю тебя …, – Алекс запнулся, подбирая справедливое наказание, – в бордель африканского дока.
Накопившаяся злость сделала последнее восклицание слишком громким. Коллеги оторвались от работы. Уставились непонимающими глазами на дерзнувшего размазать грязь по стерильной тишине ювелирной мастерской.
– Прошу прощения, – по-голландски пробурчал возмутитель.
Внимание к нему сразу сошло на нет. Каждый вернулся к своему делу. Шевеля одними губами, про себя, мастер обратился к норовистому алмазу:
– Не дуйся, крошка. Все хорошо.
Отвел лупу. Вытер со лба испарину. Разложил надфили. Снова вытер пот. Наконец зашептал:
– Прости, Рами. Я сам виноват.
Действительно. Вина за бороду на рундисте полностью на нем. Вернее на звонке этой ведьмы Манделиф.
Часом раньше, когда Алекс повернул на Дависстраат, в двух шагах от входа в мастерскую, задребезжал мобильник. Взглянул на экран и замер. Дыхание сперло, сердце, отдавая глухой болью, остановилось. Справочник контактов выдал пару цифр: два семь. Глупая и бесполезная конспирация. Определить номер и самого абонента не составит труда, минуту поковырявшись в умном телефоне. Но так спокойнее. Хотя бы потому, успокаивал себя Алекс, что никто из приятелей, случайно подглядев, не поймет, что немолодой, респектабельный ювелир общается с, пожалуй, самой «озорной» бандершей Амстердама.
Манделиф широко известная личность в узких кругах отчаянных, или отчаявшихся извращенцев. Не только нидерландских. Злая фея воплощает любой каприз, любое желание пресытившегося развратника с воспаленным воображением. От секса с прокаженной уроженкой Ганы, до вампирских оргий, окроплённых кровью младенцев. Этих двух цифр на экране Алекс с одинаковой силой ждал и боялся. Как единственной надежды. Как приговоренный своего последнего желания.
– Миллиончик сладеньких поцелуйчиков, зефирочек! – насмешливо произнес хриплый голос с грубым южным акцентом.
Алекс ясно представил пышную женщину бальзаковского возраста с черной как уголь кожей. На ней красное с блесками платье. Ткань плотно обтягивает обильные складки. В руках старомодный янтарный мундштук с ароматной сигариллой. Хотя … в цвете платья мужчина не уверен. Оно могло быть и голубым. Чтобы отогнать наваждение Алекс встряхнул головой.
– Алле, зефирочек! Ты тут?
Сводня делила мужчин на две категории: сладеньких зефирочков и долбучих ниггеров. Презирала всех одинаково. Зефирчиков попирала гадливой приторностью, «ниггеров» насмешливой холодностью. Как-то, дожидаясь свидания в доме Манделиф на Стамердикской набережной, Алекс стал свидетелем общения сутенёрши с одним из «долбучих ниггеров», важным очкариком с бледным как мел лицом. В обычной жизни он вполне мог оказаться чиновником в правительстве или, на крайний случай, банкиром.
– Чертов говномес, -шипела ведьма. – Чем ты его?
В щели между дверью и косяком Алекс видел лишь опрятного мужчину средних лет. Стоя перед зеркалом, тот неспеша зачесывал волосы. Бандерша, вероятно, стояла дальше у просторной кровати, вне поле зрения. Не отрываясь от зеркала, клиент ответил:
– Ершом для унитаза, – по лицу очкарика пробежала нервная улыбка. – Не люблю грязь.
Послышалось хныканье. Плаксивый голосок заговорил на незнакомом языке. Но мужской бас еще одного присутствующего перебил его.
– Надо зашивать. Лучше сделать это в больнице …
– Никаких больниц, – захрипела ведьма. – У тебя есть все необходимое. Долбучий ниггер, – от последних слов очкарик встрепенулся и принялся судорожно поправлять галстук.
– Я хорошо заплатил!
– Ты заплатил за одну ночь. А мальчишка неделю не то, что работать, срать не сможет!
Очкарик снял со спинки пиджак. Надел:
– Переведу на электронный кошелек. За одну ночь. По обычному тарифу, – снова ухмыльнулся. – Надеюсь сопляк усвоил урок гигиены.
– Жлоб ебливый! – без особой злобы прохрипела Манделиф. – Вали отсюда и не смей мне больше попадаться на глаза.
Перед тем как выйти, у самых дверей, респектабельный господин спросил:
– Ты не забыла о моей просьбе?
Женщина хмыкнула:
– Через две недели. Я позвоню.
– Только ни как в прошлый раз, – беспокоился клиент. – Последний звереныш не издал ни звука.
– Помню, помню, – голос Манделиф звучал холоднее обычного, – ты платишь за то, чтобы яички в мошонке лопались под писклявые крики.
Удовлетворенный ответом очкарик степенно вышел вон. Тем не менее, он не мог не слышать, как на прощание старая сводница снова назвала его долбучим ниггером.
