- Никак нет. Предполагаю, в данном случае шансов вообще немного. В данном случае нам неизвестен даже не только код, но даже и принцип кодирования донесений. Кроме того, нет уверенности в языке, на котором составлено донесение.
- Это, как раз, ясно. Японский, можете не сомневаться.
- Никак нет. Широко распространенной практикой является использование малоизвестных языков и диалектов. Мы использовали узбекский язык и таджикский вариант фарси. Американцы - язык индейцев, каких-нибудь навахо или ирокезов. В данном случае мог быть использован северный или гонконгский диалекты китайского, корейский, тибетский, маньчжурский диалект, - да мало ли что еще.
- Что за тайнопись?
- На лист бумаги наносился узор из множества микроскопических проколов, собранных в прямоугольную матрицу стандартного размера. Бумага - обычная, любая, первая попавшаяся, не вызывающая подозрений. Он покрывал ее тончайшим слоем особого лака, накалывал с этой стороны, а потом затирал особой мастикой, так, что и на просвет ничего не было видно. Колол, судя по всему, заранее собранным набором иголок, положив бумагу на твердую поверхность.
- Похоже на дрянной детектив.
- Разрешите доложить?
- Ну?
- Сложность тут кажущаяся. Зато донесения рассылал самой обычной полевой почтой. Обнаглел до того, что самые важные вообще дублировал. Никакой возни с передатчиками, радистами, батареями, "почтовыми ящиками" в условных местах и прочим, на чем чаще всего горят шпионы. Так что больше похоже на обеспечение ценного агента, которым ни в коем случае не желают рисковать. Настолько, что решили даже пошевелить мозгами.
- Еще бы. Эта сука сидела у нас тут, под носом, как минимум, с тридцать восьмого...
- Так точно. Исчез он, - исчезли адресаты, кое-какие работники полевой почты, и даже один деятель из военной цензуры. Второй, некто Компанеец Филипп Тарасович, 1906 года рождения, принял яд, вызывающий мгновенную смерть, когда решили принять его самого.
- Кто решил. Кто принимал. Обстоятельства. Доклады от всех причастных ко мне на стол. С личными делами вместе.
- Так ведь там и брать-то было некому. Можно сказать, случайные люди. Приписники из всяких там полковых разведок, с них взятки гладки. Сами знаете, как у нас с людьми. Кого не похватали, тех отстранили...
- Это да. Не знаю, как и сам-то уцелел. Все ждал, когда придут за мной самим. А они только провели разъяснительную работу относительно изменившейся генеральной линии, и объяснили, что теперь людей, - просто так, - хватать нельзя. А раньше нам с тобой больше нечего было делать... Слушай, - а ведь они свято уверены, что на самом деле никаких немецких агентов и вовсе не существует. Что мы их выдумали только для того, чтобы им вставить кольцо в нос...
Он помолчал.
- Самолет, понятно, не нашли?
- Так точно. Не нашли. Японцы в Маньчжурии уже сколько лет воюют, научились маскировать так, что с двух метров не заметишь. Да там, на чужой территории, не шибко-то и пошаришь.
Это он правильно говорил. В радиусе досягаемости реактивной машины, - в один конец, с учетом того, что возвращаться угонщик не планировал вовсе, - на вражеской территории находилось не менее ста пятидесяти посадочных площадок. Да, по большей части, они совершенно не подходили для реактивной машины, но и подходящих оставалось более, чем достаточно. Говорить, в общем, было не о чем. Частный, вроде бы, случай, на самом деле мог иметь чуть ли ни катастрофические последствия. То, что к врагу попал целехонький, новейший реактивный самолет, доведенный и изживший "детские болезни", само по себе было страшной бедой. Но куда хуже был матерый агент, который его угнал. Нет, одних только данных о перегоне нескольких сот самых современных самолетов достаточно, чтобы сделать далеко идущие и совершенно безошибочные выводы о намерениях советского командования. Но он-то, кроме того, отвезет еще и собственные выводы человека, знающего проблему изнутри. Послужит поистине бесценным консультантом по всем, практически, вопросам. Не только сможет дать аналитикам противника любые необходимые уточнения, но и не даст им ошибиться в выводах.
