— Нет! — воскликнул Хью, стараясь говорить как можно убедительнее, поскольку боялся, что сэр Вальтер настоит на своем и отменит — ради блага, разумеется, подопечного — свое разрешение воспользоваться латниками. — Я уже сказал тебе: кровь на мне чужая, и я задушу тебя собственными руками, если ты сболтнешь ему, что я тут, дескать, истекаю кровью. Ты же слышишь: я говорю с тобой вполне нормальным голосом. Я что, по-твоему, с ног валюсь?
— Да нет, вроде, — ответил Филипп, но в голосе его звучало сомнение, когда он добавил: — Только мне не жить, если я скажу ему, что с вами все в порядке, а вы возьмете да и помрете по дороге.
Хью невольно улыбнулся.
— Да успокойся ты, не помру я по дороге. Если уж говорить начистоту, меня задели в бок и плечо, обе раны неглубоки и не опасны.
Хью пришлось приложить немало стараний, чтобы убедить Филиппа, да и то он весьма сомневался, что из этого может выйти хоть какой-то толк; более того, он был уверен, что оруженосец, как только сэр Вальтер на него прикрикнет, зальется горючими слезами и прохныкает, что Хью вот-вот испустит дух на смертном одре. Тем не менее он, спешившись, послал Мореля к капитану с приказом готовиться к выступлению и лишь затем повернулся к лекарю.
— Помоги-ка стащить кольчугу и займись, наконец, своим делом.
— Но у меня нечем прижечь…
— Тут нечего прижигать — раны неглубокие, нанесены чистой сталью, — сказал Хью, содрогаясь при одной мысли о том, что длинной рубленой раны на боку коснется раскаленное железо. — Сшей края и намажь мазью. Если этого окажется недостаточно, жена дома поправит…
Он осекся, сознавая, как дрожит его голос. Лекарь пожал плечами и про себя подумал: "Вот так и ведется в этом мире — те самые храбрецы, которые с песней идут в бой, после сражения так боятся лекарей, что смотрят на них, как на смертельных врагов. Вместо того чтобы дать сведущему человеку вовремя себя заштопать, они будут тянуть с этим, пока раны не загноятся, а тогда уже и надеяться не на что, разве на милосердие Божье. "
Лекарь тем не менее промолчал и махнул рукой двум помощникам, чтобы те стащили с рыцаря доспехи и надетую под них тунику, пока он подготовит все необходимое для врачевания ран. Этим же помощникам — дюжим и ко всему привычным молодцам — предстояло держать рыцаря за руки и ноги, чтобы тот — обычное дело — не покалечил лекаря, отбиваясь, лягаясь и кусаясь, пока он будет сшивать края зияющей раны.
На этот раз мудрый лекарь не совсем, однако, правильно интерпретировал тот страх, который видел в выражения лица пациента. Хью, как большинство других рыцарей, с крайней неохотой отдавал себя в руки лекарей — в горячке боя не обращаешь внимания на боль, часто даже не замечаешь, что тебе нанесли ранение, — иное дело после, когда мускулы расслабляются и боль становится невыносимой, хоть на стенку лезь, но в тот момент он боялся не столько боли, сколько того, что лекарь своей возней измотает его настолько, что он не сможет немедленно выехать, ибо беспокойство его о судьбе Одрис и сына достигло уровня паники. В каком-то смысле это даже пошло ему на пользу: мозг, одурманенный душевной болью, слабее реагировал на боль физическую, терзавшую его тело в результате лекарских манипуляций. Морель к тому же — надо отдать ему должное — знал, кого приглашал: врачеватель оказался подлинным знатоком своего дела — он не забыл промыть рану вином, а зашивал ее шелковой нитью, завязывая ее и отрезая после каждого стежка, чтобы шов получился ровным и давление опухших тканей позднее равномерно распределялось по подживающей ране.
Когда было покончено и со второй раной, Хью коротко поблагодарил лекаря и повернулся к слуге, который уже успел вернуться с весточкой от капитана. Старый вояка, по словам Мореля, предпочел бы отправиться в путь немедленно, не тратя времени на еду и отдых. Трупы на поле брани уже начали изрядно смердеть, да и вопли и стоны раненых тоже не ласкали ушей райской музыкой. Лучше уж, просил он передать Хью, они остановятся где-нибудь в чистом поле после пары-другой часов марша. Донесение Мореля настолько обрадовало Хью, что он почти не обращал внимания на лекаря, чьи быстрые пальцы все еще трудились над его ранами.
— Дай-ка ему серебряный шиллинг, — приказал Хью слуге.
— Но я еще не закончил, милорд, — запротестовал лекарь.
Хью, удивленно взглянув не него, перевел взгляд на свое обнаженное тело: неужели ранили где-нибудь так, что он этого даже не заметил? И тут же вздохнул с облегчением, только теперь догадываясь, почему все вокруг содрогались от ужаса и в один голос убеждали его в том, что он истекает кровью. Грудь, руки и бедра были сплошь покрытыми густой сетью порезов, не Бог весть каких глубоких и длинных, но обильно сочившихся жизненной влагой. Поскольку в пылу сражения и под жарким солнышком с него, само собой, сошло сто потов, ядреная смесь крови и пота насквозь пропитала тунику и струйками стекала по кольчуге.
