Дракон и авиатриса, крылом к крылу, вынырнули в отвратительную зимнюю морось над черно-алым фурункулом Ородруина. Огнехвост недовольно фыркнул, вдохнув кислый разреженный воздух, помотал головой, ловя магию Великого Орка, разочарованно чихнул — магия была, но очень слабая — и неуверенно, почти наугад лег на курс. Мадмуазель Де Лярош аккуратно, с чисто женской грацией повторила его маневр.
— Что-то мне здесь не нравится, — бормотал дракон, брезгливо передергивая крыльями. — Что-то не так. Или я просто долго отсутствовал? Да еще и воняет как на свалке, где я когда-то работал экскаватором.
— Месье был сослан на каторгу? — невинно поинтересовалась авиатриса. — Как интересно! Вы, наверное, инсургент.
Дракон не знал, кто такой инсургент, поэтому покраснел, как стоп-сигнал, и пробурчал:
— Да нет, там, на свалке, я и впрямь слегка прихварывал инсургенцией, но сейчас-то все в порядке.
— Вы меня неправильно поняли, — в свою очередь засмущалась мадмуазель Де Лярош, — Инсургент, это такой борец за свободу, когда я была… ну, в общем, раньше за это ссылали на каторгу.
— А чего за нее бороться-то, за свободу? — удивился Огнехвост. — Драконы всегда свободны, так уж они устроены. Люди вот — другое дело, но они тоже свободны, в смысле, свободны выбирать между волей и сытостью, то есть, несвободой. Её-то они обычно и выбирают, то есть сытость. Свобода, это, знаете ли, довольно неуютная штука, вроде космоса. Кто для чего создан, тому там и свободно. Мне вот в космосе хорошо, в небесах черных и голубых, а людям…. Но ведь некоторые человеческие особи все равно лезут в космос! Уважаю! Но, извините, сударыня, кажется, я немного запутался. Давайте поговорим о чем-нибудь другом.
— Давайте, — согласилась авиатриса. — Однако местность под крыльями, холмистая буро-зеленая равнина, подернутая туманом, словно плесенью, к разговору не располагала, поэтому некоторое время они летели молча, нежно посвистывая двигателями в знак взаимной симпатии.
Между тем, в салоне авиатрисы гоблины и люди, прильнувшие к иллюминаторам, обменивались впечатлениями об открывшейся им панораме.
— И это, называется, волшебная страна? — разочарованно протянул Даниил, отлипая от окна. — У нас в России и то веселее! У нас если зима, так это — зима! Солнышко светит, снег искрится, морозец играет…
— Ага, — глубокомысленно поддержал его брат-гусляр. — Водка стынет, капуста хрустит, огурец торчком стоит, в общем, девки гуляют — и мне весело!
И тут же получил тычок в ребра от прикорнувшей в соседнем кресле Теллы.
А Иван промолчал. Не любил он зиму, вот не любил, и все. Дырчатые от человеческой и собачьей мочи сугробы, замерзающая, освещенная только небесными огнями провинция, тяжелая неудобная одежда — чего тут любить-то. Но не любить зиму — это как-то непатриотично, поэтому и промолчал.
— Да ведь и у нас правильная зима должна быть не такая, — сказал Старший Дознатец, вглядываясь в затянутую мутной пенкой равнину. — Зимой, конечно, все как бы замирает, словно природа присела на лавочку и решила немного отдохнуть. У нас зима — время раздумий и мудрости. Именно зимой можно семь раз отмерить, чтобы летом один раз отрезать, да так, чтобы заново кроить не пришлось.
Дробила с Ватерпасом, мирно дремавшие под низкий, с легкой хрипотцой звук турбин мадмуазель Де Лярош, проснулись и крутили головами, соображая, где они находятся. Потом Дробила спросил:
— Что, уже прилетели?
— Не-а, еще летим, — успокоил его Ватерпас. — Спи дальше.
— Жрать хочется, — пожаловался Дробила. — Спасу нет!
— Что за выражение такое — «жрать» — возмутилась Телла, свернувшаяся клубочком в кресле рядом с Васькой-гусляром. — Неужели нельзя выразиться по-другому, например, кушать хочется, или, если уж совсем невмоготу — есть?
— Так, сударыня, — Дробила даже обиделся на такое непонимание. — Кушать мне хочется всегда, есть я хотел, когда мы еще над океаном летели и с истребителями дрались, а сейчас я хочу жрать. Пока хотелось кушать и есть, я еще терпел, уснул даже, а вот когда захотелось жрать, тут-то я и проснулся.
— Потерпишь, — бросила Танька-шаманка таким тоном, что Дробила сразу замолчал. Только засопел обиженно.
Танька-шаманка держала бубен на коленях, словно вышивальщица пяльцы, смуглые руки летали вверх и вниз, укладывая невидимые стежки, и на белесой коже понемногу возникали незаконченные, смутные картинки, которые шаманка тут же стирала ладонью, чтобы вновь приняться за своё колдовское рукоделье.
А Сенечка-Горлум забрался в пилотскую кабину и с восторгом рассматривал многочисленные приборы, рычажки и кнопки. Больше всего ему хотелось взяться за штурвал, но штурвал был заблокирован, и Сенечка время от времени принимался канючить:
— Мадмуазель Де Лярош, тётенька, ну можно я чуть-чуть порулю? Я ведь автомобиль водить хорошо умею, а самолет еще не пробовал. Честное слово, у меня получится! Ну, мадмуазель Де Лярош….
— Не сейчас, — коротко отвечала авиатриса. — И перестань дергать штурвал. Не мешай, тоже мне, племянничек выискался.
Сенечка ненадолго успокаивался, а потом снова принимался за своё…
