Потом уже никто из них не мог вспомнить, как пролетели последние пять минут, никто не мог восстановить в сознании, что чувствовали, о чем думали они, вскрывая свинцовую стену.
Пластины электроскопа были разряжены.
Нет, это не обман зрения — тоненькие пластины электроскопа опущены.
Трудно сказать, что пережили они в это мгновение, да никто и не пытался над этим задуматься.
У всех на глазах блестели слезы, они сжимали друг друга в радостных объятиях.
— А теперь отдохнем! — сказал начальник лаборатории и пошел к выходу.
Два дня не выходил он из дому. Буря сменилась полным штилем, и он проспал восемнадцать часов кряду.
Молодому экспериментатору было ясно, что эти сверхмощные, всепроникающие лучи шли из таинственных глубин космоса. По сравнению с масштабами нашей планеты они обладали громадной, почти невероятной фантастической энергией. Неизвестный космический луч, а может, частица — он впервые назвал его «космическим» — без особых усилий преодолел толстую свинцовую ограду и разрядил пластины электроскопа. Какова природа этих лучей? И как их частицы входят в атмосферу — в первичном или вторичном виде? А может, эти элементы неизвестны науке? Может, их первичный вид и является основой материи?
Бой часов донесся до меня откуда-то издали. Половина первого. А мне казалось, что это последний удар двенадцати.
Четыре стены замкнули пространство комнаты.
— Не хотите ли кушать? — неожиданно спросил меня академик.
— Нет, спасибо, я уже поужинал.
— Немного коньяку?
Леван Гзиришвили медленно поднялся, подошел к шкафчику, висевшему среди книжных полок, и достал бутылку коньяка и две рюмки.
— Откройте, пожалуйста! — тихо попросил он и уселся в кресло.
Я быстро откупорил бутылку и разлил коньяк в рюмки. Старый академик взял рюмку и чуть пригубил ее. Я последовал его примеру.
— Вы когда-нибудь задумывались, кто вы такой? — спрашивает учитель.
Я не знаю, как ответить на этот странный вопрос, и молча смотрю на него.
Видно, он и не ждал ответа. Скорее всего, он сам и собирался ответить на свой вопрос.
— Для милиции вы — гражданин Нодар Георгиевич Геловани; для меня — сотрудник, талантливый ученый, доктор физико-математических наук, экспериментатор с неплохим чутьем; для соседей — холодноватый, но воспитанный, корректный молодой человек; для автобусного кондуктора — пассажир; для врача — пациент, но сами-то вы знаете, кто вы такой? Что вы из себя представляете, чего хотите, к чему стремитесь и какой ценой?
Я с изумлением слушаю старого академика. Я никогда еще не видел его в таком возбуждении. С неожиданной прытью он наполнил мою рюмку, взял свою и поднес к губам.
— Вы пока еще молоды, деятельны и живете сообразно с чувствами. Здоровья и энергии у вас через край. Вы полны надежд на будущее и не отдаете отчета в сделанном. Пора подведения итогов у вас впереди. К тому же вы печальный и скрытный человек. Вы больше, нежели ваши сверстники, мне думается, озабочены собственной личностью и пытаетесь заглянуть себе в душу, понять свою сущность. Я часто замечал, что тайная печаль точит ваше сердце. И это не печаль человека разочарованного — плод несбывшихся надежд. Я знаю, что тайны человеческой души для вас важнее, нежели поведение тяжелых протонов и мезонов. Допускаю, что мне только кажется это, возможно, я ошибаюсь… Пейте же.
Я поднес рюмку к губам, но пить не стал и снова поставил ее на стол. Странное волнение овладело мной. Я понял — академика что-то терзает, ему что-то хочется сказать.
«Почему же тогда он ходит вокруг да около? И собирается ли он вообще открыть свое сердце? Почему он позвал именно меня? Неужели он считает меня единственным человеком, перед которым можно исповедаться?»
«Исповедаться…» — это слово заставило меня вздрогнуть, словно сердце придавил тяжелый камень.
Только теперь я стал понимать, что обеспокоило меня вначале. В кабинете моего учителя все было по-прежнему, все стояло на прежних местах, но что-то незримое, незаметное исподволь сообщало о своем присутствии.
Только теперь, в эту минуту я осознал, что это было.
В кабинете старого академика поселилась смерть.
Я бессознательно потянулся к рюмке и осушил ее.
— А я уже завершил свой жизненный круг. И завершил неважно. Ничего значительного я так и не сделал.
Пауза.
Я мну в кармане сигарету, но достать все же не решаюсь.
— Курите! — угадал мое желание Леван Гзиришвили.
Я закуриваю. И затягиваюсь с такой жадностью, словно только что вынырнул из воды и вдохнул живительный воздух.