В округе Гарнер свои порядки. Здесь верят, что юным девам под силу выманивать мужчин из постелей, а их жен и вовсе сводить с ума. Вот почему девушек изгоняют из дома на целый год – за это время они должны избавиться от темного «дара» и вернуться назад очищенными, готовыми к браку. Шестнадцатилетняя Тирни Джеймс мечтает о лучшей жизни, и чем ближе ее собственный год благодати, тем сильнее страх путает мысли. Что, если она не вернется назад, что, если то, о чем тайком перешептывались другие женщины, может произойти и с ней? Что, если этот год на самом деле несет лишь смерть?
Крысе в лабиринте позволительно идти куда вздумается, при условии, что она в лабиринте[1].
Может, зверь этот и есть…
Может, это мы сами…[2]
Kim Liggett
THE GRACE YEAR
В оформлении переплета использована иллюстрация
Перевод с английского
Никто не говорит о годе благодати. Это запрещено.
Все внушают, что нам под силу выманивать взрослых мужчин из супружеских постелей, лишать юношей рассудка и заставлять жен сходить с ума от ревности. Люди считают, что от нашей кожи исходит сильнейший афродизиак, пьянящий аромат юности, аромат девушки, готовой превратиться в женщину. Поэтому-то, когда нам исполняется шестнадцать лет, нас изгоняют на целый год, чтобы мы избавились от нашего волшебства, выпустив его на волю, прежде чем нам будет дозволено вернуться в цивилизованный мир.
Но я не чувствую себя сильной. Не чувствую в себе никакого волшебства.
Разговаривать о годе благодати запрещено, но меня это не останавливает – я все равно ищу подсказки.
Обмолвка женщины из любовной парочки на лугу, рассказанная на ночь страшная сказка, нисколько не похожая на сказку, многозначительные взгляды, укрытые в шутках, которыми женщины перебрасываются на рынке. Но никто из них ничего не говорит.
Правда о годе благодати, о том, что будет происходить в этот год, прячется в крошечных невидимых нитях, парящих вокруг них, когда они думают, что за ними никто не следит. Но я слежу, слежу всегда.
Соскользнувшая шаль, покрытые рубцами плечи, обнаженные под полной сентябрьской луной.
Колдовские пальцы, скользящие по пруду, рябь на его воде, которая мало-помалу становится черной.
Их глаза, глядящие из далекого далека. Глядящие в изумлении. И в ужасе.
Раньше я думала, что это и есть мое волшебство – дар видеть то, чего не видят другие, то, в чем они не хотят признаться даже самим себе. Но на самом деле, чтобы увидеть, достаточно просто открыть глаза.
Мои же глаза всегда широко открыты.
Я иду за нею по лесу по утоптанной тропе, которую видела уже много-много раз. Папоротники, венерины башмачки, чертополох и растущие на тропинке загадочные красные цветы. Пять лепестков такой идеальной формы, словно они были созданы только для нас. Один лепесток для девушек, которым предстоит год благодати, один для жен, один для работниц, один для тех, кто живет в предместье, и один для нее.
Девушка оглядывается через плечо и улыбается мне все той же широкой уверенной улыбкой. Кого-то она напоминает мне, но я не могу вспомнить ни ее имени, ни лица. Быть может, это какое-то давным-давно стершееся воспоминание, быть может, кто-то из моей прошлой жизни, а возможно, моя младшая сестра, узнать которую мне еще не довелось. Лицо сердечком, маленькая красноватая родинка под правым глазом. Тонкие, нежные черты, совсем как у меня, однако облик девочки отнюдь не говорит об изнеженности. В ее серо-стальных глазах пылает неукротимый нрав, темные волосы острижены очень коротко, но я не знаю, что тому причиной: наказание или бунт. Я не ведаю, кто она, но, как ни странно, осознаю – я люблю ее. Эта любовь не похожа на ту, которой мой отец любит мою мать, она заботлива и чиста, как то чувство, которое я испытывала к птенчикам малиновки, которых выхаживала минувшей зимой.
Мы выходим на поляну, где собрались женщины всех сословий – и у каждой из них над сердцем приколот красный цветок. Они не грызутся, не смотрят друг на друга волком – все они пришли сюда с миром. И в полном согласии. Мы – это сестры, дочери, матери, бабушки, сплотившиеся ради того, что нужно нам всем, ради того, что важнее нас самих.
– Мы слабый пол, но отныне мы не слабы, – говорит девушка.
И в ответ женщины издают звериный рев.
Я не боюсь. И чувствую лишь одно – гордость. Эта девушка – избранная, та, которая изменит все, и каким-то образом к этому причастна и я.
– Этот путь был вымощен кровью, кровью наших сестер, но она была пролита не напрасно. Нынче вечером году благодати наступит конец.
Когда я выдыхаю воздух, скопившийся в легких, я уже не в лесу, не рядом с той смелой девушкой, а здесь, в этой душной комнате, лежу в кровати под пристальными взглядами моих сестер.
– Что она сказала? – спрашивает старшая сестра Айви, и я вижу, как пылает ее лицо.
– Ничего, – отвечает Джун, сжав запястье Айви. – Мы ничего не слышали.
В комнату входит наша мать, и мои младшие сестры Клара и Пенни тычками заставляют меня встать. Я смотрю на Джун, желая поблагодарить за то, что она отвела от меня беду, но та не хочет глядеть мне в глаза. Не хочет или не может. Не знаю, что из этого хуже.
